И облегчения.

Такого острого.

Не до конца еще осознавал, насколько скручивало всего последние несколько часов, и вдруг… закончилось.

Бельчонок полностью расслаблена, и нам с ней передают это крошечное чудо, с которым путешествовали, и разговаривали, и слушали музыку все девять месяцев не переставая.

Только теперь это чудо ощутимое, материально, которое можно потрогать и рассмотреть…

— Это кайф, Арин, — говорю я, и Бельчонок широко улыбается. — Ты как? Хочешь спать, есть, пить… Не стесняйся, озвучивай, все сразу будет исполнено.

— Ммм, есть не хочу, спать пока тоже…

— Ты устала.

— Немного, но я слишком взбудоражена, чтобы заснуть прямо сейчас.

— Врач предупредила, что в первые пару дней живот может потягивать.

— Наверное, это все с завтрашнего дня, пока что я чувствую лишь небывалое облегчение. Знаешь, словно на крыльях летаю. Все самое страшное позади, и мне так легко и хорошо… И ты рядом…

— И останусь здесь, с тобой.

Присаживаюсь на кровать, наклоняюсь и целую Бельчонка в лоб. Хочу отстраниться, но слишком сложно, потому и в щечки, в скулы, в подбородок.

— Пахнешь чуть по-другому, — шепчу ей на ушко, и, наконец, взяв себя в руки, отстраняюсь.

— Да уж, — смеется Аринка, — я скоро вся пропахну молоком.

— Так и должно быть, — отвечаю с улыбкой и пожимаю плечами. — Ты же теперь молодая мамочка, привыкай. Молоко, пеленки, памперсы…

— Надо сестре сообщить, что ли. Не заходит, видимо, потому, что решила, нам необходимо побыть наедине.

— Правильно решила, она у нас умная. К тому же врачи, я уверен, ей все уже передали.

Малышка засыпает.

Я забираю ее у Арины и кладу в специальную пластиковую люльку. Укладываюсь с краешка кровати, рядом со своим Бельчонком, а люльку подвигаю близко к себе, чтобы доступ был в любой момент.