Щеки Елизаветы запылали от гнева.

– Генрих, послушайте меня, и давайте покончим с этим раз и навсегда, прошу вас! Мы не могли оставаться в святилище. Уход оттуда казался нам, как я уже объясняла, единственным возможным шагом. Если бы мать не отпустила нас, Ричард, вероятно, забрал бы всех оттуда силой, как моего брата Йорка. Наше пребывание в святилище доставляло неудобства аббату и ставило его в неловкое положение. Вестминстерское аббатство находилось в осаде. Это было ужасное время, и мы думали, что ваше дело проиграно.

Генриха, похоже, это не убедило.

– Но она должна была понимать, что я совершу новую попытку. Я поклялся жениться на вас и намерен был исполнить свое обещание. Она строила планы, как выдать вас замуж за Узурпатора, и, если бы этот брак состоялся, вы оказались бы потеряны для меня, а те верные люди, которые по ее призыву встали на мою сторону, не смогли бы вернуться в Англию, не подвергая свои жизни опасности.

Елизавета была потрясена тем, как глубоко заходит возмущение Генриха, какой жестокий удар нанесли ему действия матери и ее собственные. Она надеялась, что они обе уже прощены, и верила в то, что Генрих понял, какие мотивы двигали ими.

Очевидно, это понимание не распространялось на ее мать.

Но это нелепо. Елизавета накрыла руку мужа своей ладонью:

– Генрих, все в прошлом, вам это уже известно, зачем печалиться о давнишних делах теперь? Вы никогда не выказывали недовольства моей матерью. Напротив, вернули ей королевский статус и всегда относились к ней уважительно. Даже выбрали ее, а не свою мать крестной для нашего первого ребенка и раздумывали, не сделать ли свою тещу королевой шотландцев.

Генрих убрал свою руку:

– Я никогда ей не доверял и постоянно присматривал за ней. Теперь, когда нам угрожает самозванец Симнел, мой Совет рекомендовал мне оставить ее без средств, чтобы она больше не могла строить козни.

Елизавете не верилось, что Генрих может быть таким двуличным.

– Что вы сделали?

– Совет издал указ, которым лишил вашу мать всей собственности. Я забрал принадлежавшее ей в свои руки, и парламент назначит для нее содержание.

Елизавета обомлела:

– И чтобы сделать это, вы ждали, пока я уеду!

– Елизавета, успокойтесь. Это вопрос безопасности.

– Вы действительно думаете, что моя мать будет замышлять наше – и своего внука – свержение ради како-го-то выскочки, имеющего глупость утверждать, будто он Уорик? Она и ради настоящего Уорика не стала бы этого делать! Это безумие.

Лицо Генриха помрачнело.

– Вы забываетесь, мадам. Никто иной не мог бы так хорошо инструктировать участников этого спектакля, как она.