Это на него повлияла так авария? Он все же боялся меня потерять?

— Да, все хорошо.

— Дочь, мы тогда так поссорились, — внезапно начинает он, — а я бы не хотел с тобой быть в ссоре. Мы же родные люди с тобой…

— Я тоже, пап, — искренне говорю я, несмотря на сообщенные мной ранее слова ненависти в его честь.

— Пойми, что я делаю все для тебя, чтобы ты была счастлива…

— Пап, и ты пойми, что я уже взрослая и могу сама принимать решения, — спокойно выражаюсь я.

— Поговорим об этом после ужина? — серьезно сообщает папа. Его адекватное поведение настораживает меня.

— Да.

— Замечательно. И да, нашему разговору потребуются…

Я перебиваю папу, смеюсь, отвечая за него:

— Кукурузные палочки!

Папа коротко смеется и дополняет:

— Я хотел сказать терпение и способность понять друг друга, но твоя любовь к кукурузным палочкам дает о себе знать. Хорошо, и кукурузные палочки тоже.

Папа слегка обнимает меня и продолжает помогать маме, доносить последнее коронное блюдо на стол в виде жареных крылышек в медовом соусе, а я присоединяюсь к разговору Питеру и Джексону.

— Это лето было самым удивительным за всю мою жизнь. Одни Приключения, — подчеркивает Питер.

— Да. А я этим летом впервые признался в любви своей подруге Милане, — заманчиво сообщает Джексон, прижимая меня к себе.

Питер недовольным взглядом смотрит на действия Джексона и переводит взгляд в другую сторону, о чем-то задумавшись.

— Питер, ты что? Что за кислое лицо? — энергичным голосом говорит Джексон. — И тебе найдём пару, не переживай. Ритчелл, вон, отличная кандидатура! Вы же с ней так сдружились…

Мне так стыдно стоять среди Джексона и Питера и слышать подобные слова от Джексона. Совесть не дает мне покоя. Я чувствую, что Питер настроен на то, чтобы сказать всю правду. Но лучше, чтобы Джексон узнал правду от меня, нежели от кого-то другого.

— Джексон, я бы хотел быть с тобой откровенным и…