– Решили. Спасибо, – возвращаю Рязанову ключи от машины. – Больше брать не буду.

– К Лизке не поедешь? Почему?

– Она не хочет меня видеть. Я не буду ей стресса добавлять своим присутствием.

– Все месяцы беременности будешь держаться подальше? Как тогда ты её собираешься возвращать? Надеешься, что лет за пять она не разлюбит и примет с распростертыми объятиями?

– Я же объяснял, что…

– Да-да, ты говорил. С Лизой всё закончилось, возвращать ты не хочешь. Только не ври ни мне, ни себе. Ты же первым делом захочешь с ней дальше жить.

– А это не важно, Тём, чего я хочу. Лиза не захочет.

У меня нет права ничего требовать у неё или надеяться, что мы забудем всю эту ситуацию. Такое не забывают и не прощают. Тем более, не моя девочка со стальным стержнем внутри.

Самая сильная из всех, кого я встречал.

Я цеплялся за наш брак, не был способен отпустить вовремя. Так, чтобы это почти не коснулось Лизы. Чувствовал себя загнанным зверем, который не может свою самку защитить.

Только ни один зверь до подлости не опускается, а я – да.

Бил по больному намеренно.

Чтобы не жалела, если я умру.

Чтобы самому не сорваться к ней, надеясь на прощение.

Знал, что Лиза сильная, она отряхнётся от моих слов и продолжить жить дальше. Станет только увереннее, её не раздавит эта ситуация, а закалит.

Телефон в кармане вибрирует, вырывая из очередного круга самобичевания. Достаю мгновенно, переживая, что Лизе что-то срочно понадобилось ранним утром.

Но это не она.

– Не рано для звонков? – Рязанов напрягается, видя имя абонента. – Что нужно твоему отцу?

– Без понятия. Слушаю.

Отвечаю, с каждым словом отца – крепче сжимаю телефон. Сжимаю челюсть, осознавая, что дело пахнет жареным. И при этом не знаю: тянет улыбаться или крушить.