– Удивительно, как люди ухитрялись найти свою любовь в семидесятые, когда все носили такую уродливую одежду, – заметил Уилл.

– Посмотри на него, – потребовала Мэри. – Внимательно.

Закусив нижнюю губу, Уилл наклонил голову и впервые за двадцать пять лет всмотрелся в фотографию своего отца. Сначала он не мог сосредоточиться, потому что видел образ Питера, запечатлевшийся за все эти годы в голове. Он продолжал смотреть, перенастраивая воспоминания, и наконец увидел улыбающегося молодого человека лет двадцати пяти, с обожанием глядящего на свою невесту.

Не такой уж высокий – чуть выше Мэри, рост которой составлял метр шестьдесят семь сантиметров, худощавый, он ничем не напоминал монстра из ночных кошмаров Уилла.

Уилл наклонился ближе, чтобы рассмотреть лицо. Светло-каштановые волосы, модные тогда длинные бакенбарды, темные глаза. Не красавец и не урод. Самый обычный. Пройдешь мимо и не заметишь. А ведь он мог поклясться, что лицо Питера навсегда запечатлелось в памяти.

Естественно, Уилл помнил отца уже другим: опухшим от пьянства, с налитыми кровью глазами, без намека на улыбку. А может, он подсознательно искажал его черты, чтобы Питер выглядел монстром, каким являлся на самом деле?

Он внимательно всматривался в лицо, ища разгадки. Так смотрят на изображения диктаторов и тиранов, серийных убийц и террористов-смертников, пытаясь найти признаки того, кем они станут в будущем. Мертвый взгляд, изгиб губ, зловещая тень… Но в этом случае ничего не было.

– Он совсем не такой, как я помню, – сказал он Мэри, которая пристально смотрела на сына, забыв о чае. – Заурядный человек.

– Заурядный, – повторила Мэри. – Вообще никакой. Только тогда я этого не знала.

– А сначала он хорошо к тебе относился? – спросил Уилл, не зная, хочет ли услышать ответ.

– Он всегда говорил, что любит меня, – кивнула Мэри. – Не только в самом начале, когда я верила, надеялась, что это правда, а до самого конца.

Она опустила взгляд на фото и закрыла лицо Питера рукой.

– Как будто любовь – оправдание. Точно так называемая «любовь» извиняла его ужасные поступки. Но к тому времени я уже знала, что он не способен любить и быть любимым…

– Я тоже, – тихо произнес Уилл, – мне кажется, я не способен любить и быть любимым.

– А вот это чушь собачья, прости за мой французский. Мы тебя очень любим, и ты нас тоже, – сказала Мэри, стукнув его по колену.

– Я ничего не достиг.

Уилл чувствовал себя, как на психотерапевтическом сеансе, хотя Мэри было далеко до бесстрастности Роланда. Она страдальчески нахмурилась.

– Пусть у тебя больше нет шикарной работы и квартиры в Нью-Йорке с панорамными окнами, это не имеет значения. Важно, что ты хороший человек. Добрый, заботливый. Будь здесь Флора, она бы подтвердила.