Саша пыталась открыть глаза, но веки сделались неподъемными и горели от невыплаканных слез. Как же был прав Павел, утверждая, что ей необходимо объясниться… с Дмитрием? С Филиппом? С тем, без кого она тосковала так сильно, что не находила себе места. Не могла простить и стремилась хотя бы еще раз оказаться рядом. А сейчас… С губ сорвался обреченный стон, и боль рваными вспышками взорвалась в теле, везде, где еще остались какие-то ощущения. Но Саша была только рада. Пусть болит, сильнее, пусть станет нестерпимо, пусть затмит любые другие мысли…

Неужели она обезумела настолько, что вновь пропустила дар судьбы, нет, не счастье, – право сделать верный шаг, возвращая давно задержанные долги?

У Дашки был шанс узнать родного отца, у нее самой – возможность раскаяться в совершенном, но она не допустила ни того, ни другого.

Все-таки заставила себя через силу разлепить веки, растерянно озираясь по сторонам. Она находилась на достаточно большом расстоянии от могилы, на скамейке, дойти до которой самостоятельно никак не могла. Значит, ей помогли? Только кто? Хотя не ли равно?

Поднялась, ощущая, как дрожат колени, и шагнула туда, откуда доносился удушающий запах свежей земли. Табличка притягивала взгляд, но Саша опять не успела ничего прочесть – ее оставил незнакомый голос.

– Это не он.

«Гора с плеч» – сколько раз ей приходилось слышать это выражение? Только теперь поняла, что оно означает и какое облегчение способно принести. От слез, встретившихся на ее коже с холодными струями ветра, лицо защипало, но Саша не обратила на это внимание. Стояла, боясь пошевелиться, сотрясаясь от рыданий и судорожными глотками втягивая воздух, чтобы снова не потерять сознание.

– Ты глупая, – тот же голос пробился в ее беспорядочные мысли. – Находишься совсем не там, где должна быть. Какой смысл скорбеть о прошлом, когда можно изменить настоящее? Или он ошибся, влюбившись в женщину, неспособную на решительные шаги?

Саша обернулась, наталкиваясь на взгляд, холоднее которого ей не приходилось встречать. Не только глаза – весь облик незнакомки источал лед. И осуждение.

Она даже сейчас была красивой, несмотря на печать усталости на лице и неестественно бледную кожу, иссеченную мелкими морщинками. Выкрашенные в черный цвет волосы почти сливались с мехом дорогой шубы и таким же черным покрывалом, прячущим ноги, закованные в плен инвалидного кресла.

Почему-то Анжела представлялась Саше совсем другой. Раздавленной, измученной и опустошенной, а не гордой королевой, мудрой и проницательной, принявшей на себя право судить других.