— Посмотрим последний сезон программы про экстрасенсов? — Даша закинула целую жменю попкорна в рот, так что ее вопрос прозвучал невнятным мычанием из-за забитых щек. Поразительно, как мы с Артемом умудряемся понимать Витебскую.

— Давай. — Согласился друг, потянувшись за пультом от телевизора. — Только это все равно лохотрон.

Даша резко обернулась, так что ее каштановые кудряшки подпрыгнули как пружинки. Она выбрала одну воздушную кукурузу покрупнее и запустила в Арта.

— Ну, а что? Не говори, что вы верите в духов и всю эту белиберду? — Он заливисто рассмеялся.

Девушка что-то буркнула, а я напряглась. Все это время я молча сидела на диване, подогнув ноги под себя, наблюдая за ребятами. Но та тема, что они невольно затронули, была подобна пружине, которая натягивается от малейшего давления.

— О, у нас тут сразу медиум! Если она с духами общается, то точно пройдет испытание.

— Ты только что сказал, что в это не веришь! — Сказала с прищуром Витебская.

— Дари, слово сарказм тебе не знакомо? — Парировал друг, кинув в нее ее же кукурузину.

С плазменного экрана на нас смотрела женщина со странными украшениями из перьев в черных как смола волосах и с такой тонной косметики на лице, что одной бутылкой мицеллярной воды ей потом не обойтись. Она разговаривала грубым замогильным голосом, вызывающим холодок по коже и неуправляемую дрожь, и я в который раз задумалась, зачем вся эта напускная актерская игра. Участница шоу описывала дух погибшего в аварии отца героини, не скупясь на яркие эпитеты и отталкивающие ужасные подробности в виде засохшей крови на лице и изуродованных участков тела. Камеру периодически переводили на молоденькую девушку с большими зареванными глазами и потухшим взором. Губы ее дрожали, и вся боль и ужас транслировались перед многомиллионной аудиторией. Мне было не по себе, но подруга расчувствовалась. Даша шмыгала носом, сдерживая слезы.

— Эй, ты чего? — Артем пихнул ее локтем и пригладил свои отливающие медью русые волосы, он всегда их поправлял от растерянности или смущения.

— Грустно. Вот так потеряла отца и винит себя, так как была за рулем. — Слезинка все же скатилась по ее щеке. — Хорошо, что есть такие люди как эта медиум, чтобы передать его последние слова и напутствие.

Я слишком громко вздохнула. Меня не только не пронимала история, но и злила ситуация.

— Она шарлатанка, которая нагло использует чужие чувства и страдания ради победы в этом шоу.

Даша обернулась, насупившись. Я редко рубила с плеча и делала столь категоричные умозаключения относительно других людей, стараясь быть более тактичной. Не говоря уже об эмоциях, которые всегда сдерживались внутри, но сейчас я вложила их чуть больше положенного в голос.

— Рад, что я тут не один здравомыслящий человек. — С довольной моськой сказал Быков, отсалютовав мне бутылкой. — О, смотрите, другой участник начал испытание.

Он разрядил обстановку, спасая от дискуссии с Витебской. Это позволило вернуться в привычный кокон и к роли наблюдателя. Как объяснить друзьям, что духи, они же призраки, привидения, не появляются в том виде, в котором приняли смерть? Они всегда выглядят как живые, только чуть блеклые и размытые по контуру силуэта, и порой подсвечиваются как неоновые вывески. На них любимая одежда, как правило выглаженная, даже если при жизни они не дружили с утюгом. Отнюдь не в том образе, который описала доморощенная медиум. И как сказать, что они не могут очутиться в месте, где при жизни до этого ни разу не бывали? Как объяснить, откуда я это знаю? И то, что даже в данный момент в этой самой комнате нас вовсе не трое, а четверо.

…

Впервые я увидела призрака когда мне было пять лет. А может это произошло и раньше, но было не осознано ребенком, который только начинает изучать мир вокруг. Я отчетливо помню именно тот осенний день. Помню, во что была одета — милое красное платьице в крупный белый горошек, белоснежные гетры до колен и с ободком на голове, украшенным цветами. Помню даже ощущения в груди по дороге в детский сад — вибрацию как у котиков от предвкушения встречи с друзьями после лета, так сильно я хотела похвастаться поездкой на море и тем, что держала в руках медузу. Даже погода отложилась в памяти — пока еще теплая, характерная для ранней осени, но с уже опадающими листьями и облаками, что кучкуются над головой, закрывая лазурь неба. То первое сентября разделило мою жизнь на до и после.

Я не относилась к тем детям, которые плакали при расставании с родителями по утрам. Уверенно махнув ладошкой на прощанье, я как правило скрывалась за дверями группы и тут же организовывала вокруг себя суматоху. С другими детьми мне было комфортно, я любила общаться и играть, участвовала в коллективных мероприятиях и не стеснялась выступать посредником между воспитателем и друзьями. Никогда не хулиганила и не подстрекала на шалости, поэтому меня любили все взрослые, начиная от поварих вплоть до заведующей учреждения. Но больше всего души во мне не чаял наш старенький охранник, который работал вахтами, периодически сменяясь с молодым парнем. Дедушки у меня не было ни с папиной ни с маминой стороны, и Евгений Борисович заменил его, мужичок с добрыми глазами и пышными седыми усами. Он подкармливал меня шоколадками, на вечерних прогулках всегда улучал минутку и играл с нами, подшучивал и поддерживал беседы, хотя чаще ему приходилось выслушивать бредовые детские идеи или пересказы последней серии Смешариков. Он никогда не повышал голос, не жаловался и не кряхтел, как другие старички, за которыми я наблюдала в общественном транспорте или торговых центрах. В какой-то мере я относилась к нему как к доброму другу, а не взрослому.

Вернувшись тогда после летних каникул, первым кого я увидела в воротах детского сада был Антоша, второй охранник, что меня неслыханно расстроило. Поделиться новостью о медузах я мечтала сначала с дедушкой Женей. А когда на вечерней прогулке неожиданно увидела его, сидевшего в нашей беседке, то от радости даже взвизгнула и пулей помчалась в ту сторону. В детском сознании не возникло вопросов, как оба охранника могут одновременно выйти на смену, или почему мужчина не на посту. Я просто села рядом как привыкла это делать, подмяв под себя нарядное платье, и стала запоем рассказывать о своих летних каникулах. Евгений Борисович слушал как обычно и смеялся, в уголках его глаз появлялись морщинки, из-за которых он выглядел еще более старым. О том, что что-то не так, осознание пришло лишь когда на меня уставились ребята из моей и соседней группы. Мальчишки тут же покрутили у висков пальцами, а девочки стояли с открытыми ртами, периодически шушукаясь.

— Сама с собой разговариваешь? — Крикнул один.

— За лето успела чокнуться, перегрелась на пляже. — Фыркнул другой.

— Вот же тупица.

— У нее галюсинасии.

Тогда я переводила взгляд с одного прыщавого лица на другое, совсем не задумываясь над смыслом сказанного. Впервые мое детское сердце столкнулось с жаром обиды, разгорающимся все сильнее и сильнее, пока он не превратился в ярость. Как они смеют так говорить в присутствии деда Жени?! Уже в пять лет я понимала, что даже взрослому человеку может быть больно от плохого обращения, и что слова ранят сильнее всего. В итоге я кинулась на Сашку Петрова и колотила его кулаками по животу, глотая соленые злые слезы.

Вечером родители после выхода из кабинета заведующей завернули в соседнюю кофейню, где накормили меня приторно-сладким пирогом. Вкус его, между прочим, тоже очень сильно запомнился. Совсем небольшая прослойка бисквита со взбитыми сливками и ягодами клубники. Меня не наказали, даже не поругали. Но я бы отдала все на свете за кнут вместо пряника, лишь бы не наблюдать за изменившимися лицами родителей, печалью в их глазах и словами, что последовали за минутным перерывом:

— Евгений Борисович умер этим летом. У него остановилось сердце. Он был уже старенький. Малышка, нам с папой очень грустно, так же как и тебе. Всем его не хватает. Но сейчас дедушка Женя на небесах, приглядывает за детишками как и раньше.

Слова из уст мамы казались каким-то бредом. Вот же каких-то полчаса назад он сидел в беседке в любимой клетчатой рубашке.

— Нет. Я видела его.

— Ты хотела бы его увидеть. — Отец потрепал по щеке, и это стало первым разом, когда прикосновение вызвало отторжение.

Хуже того, что ты видишь нечто за гранью объяснимого, может быть только то, что тебе никто не верит. А если при этом ты еще ребенок, хуже стократно. В тот день, когда и родители столкнулись с этим впервые, они не восприняли мои слова всерьез. Лишь утешали своего ребенка, который, как им казалось, был очень подвержен эмоциям. Гладили по голове и прижимали к груди, не задумываясь о мире, который сокрыт и открывается не всем. Поверь они мне тогда, изменилось бы что-нибудь? Смогла бы жизнь пойти по другой колее? Эти вопросы навсегда останутся без ответов.

Поверят мне родители лишь спустя годы, когда их дочь станет изгоем, мишенью для насмешек, когда ситуация настолько выйдет из-под контроля, что семья будет вынуждена переехать в область, в отдаленно стоящий на улице коттедж, подальше от знакомых, и начав жизнь с чистого листа.

К одиннадцати годам я стану замкнутой, нелюдимой, странной, угрюмой, молчаливой… и еще уймой других эпитетов, которыми меня наградят окружающие. Мой мир скукожится, сосредоточится вокруг одной точки — страха. Страха быть вновь пойманной на связи с необъяснимым, страха получить еще один общественный ярлык, страха расстроить в который раз родителей, страха остаться в одиночестве.