– Не видел в этом необходимости.

Глава 46

Глава 46

Через неделю меня снова вводили в зал суда. Я шел, неловко шаркая закованными в цепи ногами. Как будто кто-то связал мои шнурки. Странно, но количество людей в зале суда удвоилось. Стало больше телевизионных камер. Больше софитов. Больше перешептываний.

Больше устремленных на меня глаз.

Затем вошел судебный пристав и зычным голосом перекрыл шум в зале.

– Встать! Суд идет! Объявляется заседание уголовного отдела второго судебного округа. Председатель – достопочтенный судья Джей Вертер.

Судья вошел и занял свое место, все остальные последовали его примеру. Джей Вертер несколько секунд помолчал. Цифровые камеры жужжали и пощелкивали. Значит, Интернет в считаные минуты заполнится фотографиями и видеороликами. Судья посмотрел на меня.

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше, сэр. Хотя я искренне сожалею о том, что сделал с вашим ковром.

Все засмеялись.

– Похоже, кто-то смыл пятно, – добавил я.

На этот раз судья засмеялся. Вместе со всеми остальными.

Он постучал себя карандашом по губам.

– Могу я задать вам вопрос?

– Да, сэр.

Он указал карандашом на Бобби.

– Вы ненавидите своего брата?

Я покачал головой:

– Нет.

– Это почему же?

– Какая от этого польза? Это ничего не изменит.

Судья Вертер кивнул.

– Сэр, у меня имелся опыт пребывания в некой стране, где меня пытались убить. Каждый день. Это гораздо упрощает жизнь. Что касается сердца, у нас есть только два варианта. Ненавидеть или любить. Только так. Это все, что у нас есть. Середины не существует.

Похоже, мои слова его удивили. Он задумался. Постучал кончиком карандаша по столу.

– У меня вопрос.

– О чем?

– Он касается одной части вашей истории, о которой вы умолчали.

– Сэр?

– Той, которую можете рассказать только вы.

– Вы имеете в виду мой разговор с матерью?

Судья Вертер кивнул.

– Сэр, я могу вам рассказать, но единственный свидетель – мертв. Как вы узнаете, говорю я правду или нет?

– Пожалуй, вы правы.

Я почесал голову.

– И вас это устраивает?

– Это уже не судебный процесс. – Он указал на телекамеры. – В течение нескольких недель вы пребывали в коме, поэтому позвольте мне сообщить вам то, что вы пропустили. Джозеф Брукс, вы очаровали всю страну. Мне сказали, что в данный момент за ходом слушаний следят несколько миллионов человек.

В эти минуты здание этого суда окружают более тысячи затянутых в черную кожу мужчин на своих огромных ревущих мотоциклах. Школы по всей стране отменили занятия и транслируют ход процесса на гигантских экранах в учебных аудиториях. На глазах у всей страны творится история.

Он посмотрел на Сюзи.

– Я наслышан, что рейтинг передачи Сюзи Тру растет темпами, неслыханными в эпоху современного радио. Я получил телефонные звонки от губернатора, второго сенатора штата Флорида, спикера Конгресса и главы администрации президента Соединенных Штатов. Все как один требовали, чтобы правосудие свершилось. Так что давайте, рассказывайте, хотя бы в собственную защиту, и поскольку вон та барышня с пальчиками быстрыми, как крылышки колибри, записывает все, что вы говорите, я хотел бы услышать это от вас. У меня такое ощущение, что вы все помните.

– Бобби работал в ресторане «Голубой торнадо». Это такой ресторан в нашем городке. Я лежал под моим «Корветом» и ковырялся гаечным ключом в его днище. К нашему почтовому ящику подошел почтальон, опустил в него газеты и конверты и пошел дальше.

Мама сидела на крыльце. Ветер трепал подол ее платья. Одного из тех двух, что у нее были. Она встала и прошла расстояние в сорок два фута до почтового ящика. Она приподняла крышку. Я предполагаю, что повестка лежала сверху, потому что она громко ахнула и закрыла рот рукой. Прижимая почту к груди, она вернулась к дому, спотыкаясь почти на каждом шагу.

Она вошла в дом и закрыла за собой дверь. Я вылез из-под машины и поднялся на крыльцо. Я видел сквозь стекло, как мама открыла письмо и вскрикнула, как будто ей выстрелили в грудь, затем рухнула на колени на пол в прихожей. Пару минут она как будто не дышала. Просто стояла на коленях. Я толкнул дверь, и когда она подняла на меня глаза, мне показалось, будто в ней что-то сломалось.

– Давай прокатимся, – сказала она. С этими словами она встала и, пока шла до гаража, все время опиралась на меня. Мы поехали на север, и она сидела, расправив повестку на коленях. Мы припарковались рядом с дюнами. Прямо у меня на глазах мать как будто вся пошла трещинами.

Я умолк, мысленно всматриваясь в прошлое. Застрял в воспоминаниях.

– И? – деликатно подстегнул меня судья Вертер.

– Она разорвала этот листок бумаги на четыре части и велела мне отвезти Бобби в Калифорнию. Или в Канаду. Вернуться, когда все закончится.

– Когда вы и ваша мать составили этот план, вы оба поинтересовались, что думает по этому поводу ваш брат?

– Нет, сэр.

– Почему нет?

– Потому что он бы ушел служить.

– Вы действительно так считаете?

– Вне всяких сомнений.

Судья на минуту умолк, переваривая мои слова.

– Продолжайте.

– Я видел, что случилось с мамой, когда отец бросил нас. Он оставил в ее сердце зияющую рану, да и в наших тоже. Я знал: если мы оба уедем, то все, что осталось в ней, вытечет в эту дыру, и она умрет одна в этом доме. Особенно если один из нас не вернется домой. Для матери эта повестка была некрологом.

Сидевший за моей спиной Бобби шумно высморкался.

– В отличие от Бобби, я умел постоять за себя, – продолжил я. – И потому был уверен, что у меня больше шансов остаться в живых. Мне оставалась сущая малость: взять призывную повестку вместе с его водительскими правами и поднять правую руку.

Судья постучал карандашом по столу и откинулся назад.

– Интересно.

– Сэр?

– Где вы были, когда в январе 1973 года президент Никсон отменил призыв?

– Где-то в Лаосе.

Он порылся в бумагах на столе и поднял над головой какой-то листок.

– Это ваше свидетельство о рождении.

Он передал его судебному приставу, который, в свою очередь, передал его мне.

– Скажите, правильно ли в нем указана дата вашего рождения? – спросил судья Вертер.

– Правильно, сэр. – Я вернул свидетельство судебному приставу.

– Вы понимаете, что, учитывая дату вашего рождения, вы вообще не подлежали призыву?

– Да, сэр.

Бобби, сидевший за моей спиной, заплакал.

– Мой четвертый срок близился к концу, но как назло я угодил в передряги и был в неважнецком состоянии. За четыре года я научился выкручиваться из подобных ситуаций, но в тот конкретный день мне крупно не повезло. Мне требовалась чья-то помощь. Те, кто высадили меня там, сказали, что не вернутся за мной. Слишком опасно. Кроме того, они были бы вынуждены признать, что отправили меня в страну, в которой меня, по идее, не было. Это значило, я должен был рассчитывать лишь на самого себя. – Я посмотрел на судью. – Вы меня понимаете?

Он кивнул:

– Понимаю.

– Тогда один парень, у которого была жена и дочь, которых он любил, у которого было все, ради чего стоит жить на свете, и которому было что терять, нарушил прямой приказ. Он украл вертолет, совершил жесткую посадку в аду и вытащил меня оттуда. У меня была целая жизнь, чтобы размышлять об этом. Что подтолкнуло человека сделать это? – Я покачал головой. – Возможно, вам это трудно понять, но когда я стоял там, посреди жары, насекомых, пуль и штыков, я знал, что земля, на которой я стоял, и все вокруг меня было абсолютным злом. Но как только я услышал стрекот винта, я понял: то, что внутри этой стальной птицы, не может быть злом.

– Я видел, на что способно зло. Зло никогда не жертвует собой ради других. Оно берет то, что ему не принадлежит. Толкает твою голову под воду. Отрывает твою голову от шеи и перекидывает через городскую стену.

Зло доминирует. Контролирует. Уничтожает. Зло – это хныкающий сопляк, и стоит позволить ему войти в вас, как вы тотчас начнете изрыгать ненависть. А это лишь еще одно название того яда, который мы пьем в надежде, что он отравит кого-то другого.

Я обвел взглядом зал суда, посмотрел на Элли, Каталину, Габи, Сюзи и, наконец, на телекамеры.

– Но только не любовь. Любовь устремляется туда, куда другие не пойдут. Туда, где летают пули. Она встает между ними. Изливает себя. Жертвует собой. Она прочесывает пустоши, возвращает утраченное и никогда не подсчитывает цену.

Хотя зал был набит битком, все притихли. Помолчав минуту, я продолжил:

– Любовь приходит в ад, в котором я сижу в цепях, где меня признают виновным, хватает вас за сердце и говорит надзирателю: «Я пойду вместо него». – Я повернулся и посмотрел на брата. – Сэр, мы живем в злом, жестоком мире. Где порой бывает очень мало смысла.

Где надежда кажется чем-то таким, что мы делали в детстве, а любовь, за которую мы цепляемся, выскальзывает у нас меж пальцев, как холодная вода, но… – я постучал себя по груди, – ничто из того, что здесь происходит, не меняет того факта, что любовь исцеляет раны. – Я покачал головой. – Это единственное, что способно…

Взгляды всех присутствующих в зале были прикованы ко мне.

– Это единственное, за что стоит бороться, – закончил я и повернулся к Бобби. Мне очень хотелось думать, что мои глаза излучали улыбку. – Так что, нет, сэр, у меня нет ненависти к моему брату.

Судья кивнул. Откинулся на спинку стула. Тот скрипнул. Еще одна долгая пауза. Затем он громко втянул воздух сквозь зубы и почесал подбородок.