– И он пошел. – В зале воцарилась гробовая тишина. – Мой брат попрощался с любовью всей своей жизни. Он сказал ей, что отвезет меня в Калифорнию или в Канаду, где я мог бы пересидеть войну. Затем он пришел на призывной пункт вместо меня… и назвался моим именем.
Сидевшая позади меня Элли прошептала:
– Нет, нет, нет, нет…
Бобби заговорил громче.
– Мне было стыдно за себя, за то, что я позволил брату пойти служить вместо меня. Пытаясь убежать от голосов в моей голове, я говорил всем, что не собираюсь уезжать ни в какую Калифорнию. Что я иду служить в армию. Мне устроили прощальную вечеринку. Затем я сел в автобус, который отвез меня прямиком в Калифорнию. С помощью водительских прав Джозефа я снял квартиру, получил работу и перепробовал все наркотики, которые только смог выпросить, взять в долг или украсть. Но сколько бы я их ни принимал, я был бессилен избавиться от голосов или заглушить боль.
Кто-то из присутствующих в зале выругался в адрес Бобби. Судья Вертер ударил молотком по столу и произнес, обращаясь к залу:
– Я дал поручение судебному приставу удалять из зала любого, кто будет нарушать порядок. И если это будете вы все, я готов остаться здесь один. – Он повернулся к Бобби. – Продолжайте, пожалуйста, сенатор.
Бобби повернулся к человеку, который его оскорбил.
– Вы правы. Я – то самое, что вы сказали, и еще многое другое. Все было гораздо хуже.
У меня ёкнуло сердце. Бобби на глазах у всего мира совершал политическое самоубийство. Элли тихо плакала, качала головой и снова и снова шептала одни и те же слова.
– Итак, после моего двухлетнего «турне» по всем хостелам прибрежной части Калифорнии я вернулся домой. Я убедил девушку моего брата, что я действительно был на войне. Я сказал ей, что это было так ужасно, что я не могу говорить об этом. Удобная отговорка. Ведь что я мог ей сказать? И тут мне повезло: за полтора месяца до этого, честно отслужив на фронте два срока, мой брат вернулся домой. Здесь его ждала толпа людей, которые принялись его оплевывать. Поскольку он был увешан медалями, мой брат сиял, как солнце. Тогда он вошел в ангар аэропорта и выбросил все, что было связано с военной службой, включая и свои медали.
– Через неделю, в течение которой военное начальство пыталось проникнуть в его голову и выяснить, знает ли он то, что они хотели узнать, его на пару месяцев отправили на реабилитацию лечить эту самую голову. Чтобы он знал, что ему говорить, когда он вернется домой. Объяснить, кем он стал. В ходе этой программы его командир, который, по понятным причинам, гордился всем, что он совершил, выудил эти медали из мусора и отправил их домой, где по прибытии я открыл адресованный мне конверт. Для меня это пришлось как нельзя кстати. И поскольку я уже по горло погряз во лжи, я вскрыл конверт и, полюбовавшись собственным отражением в серебре и золоте медалей, нацепил их себе на грудь…
Возмущенные голоса в зале смолкли. Люди сидели в молчаливом недоверии. Сидевшая позади меня Элли вскочила с места, бросилась к мусорной корзине в углу, упала на колени, и ее вырвало. Ее тело как будто исторгало из себя всю накопившуюся за эти годы боль. Жестокую, первобытную, неподдельную. Тотчас защелкали фотоаппараты, люди начали перешептываться.
Судья Вертер ударил молотком.
– Я призываю зал к порядку.
Он встал.
– Объявляется пятнадцатиминутный перерыв, – заявил он, после чего попросил судебного пристава принести Элли мокрое полотенце. Тот выполнил его распоряжение.
Увы, Элли была безутешна. Я указал на нее и спросил судью:
– Сэр, разрешите?
Судья кивнул и, уведя с собой моего брата, скрылся в своей комнате.
Я опустился на колени рядом с Элли. Та обняла меня и всхлипнула:
– Прости… Ради бога, прости…
Я просто держал ее в объятиях. Что еще я мог сделать? Сорок пять лет назад ее душа дала трещину. Раскололась пополам. Неким чудом она сшила ее половинки. Но здесь, в зале суда, когда она слушала рассказ моего брата, эти швы лопнули, и боль, которую она так долго носила в себе, вырвалась наружу. Прямо у меня на глазах. На глазах у всех.
Судебный пристав объявил о возвращении в зал судьи, и мы все встали. Судья Вертер занял свое место и попросил Бобби продолжить.
Бобби посмотрел на Элли. Потом на меня.
– То, что я вам рассказал, – еще не самое худшее. По завершении программы реабилитации Джозеф покинул стены лечебницы, надеясь на то, что найдет в родном доме. Он ехал всю ночь, припарковался рядом с «Голубым торнадо», вместе с толпой людей пришел на пляж и обнаружил, что я ношу его медали и говорю Элли: «Да, я согласен».
– Тогда он повернулся на сто восемьдесят градусов и отправился туда, что знал лучше всего. На войну. Где провел еще два года. За это время он удостоится вот этой награды. – Бобби сунул руку в карман, а затем разжал пальцы, чтобы показать Золотую медаль Конгресса. Зал ахнул. Даже судья Вертер удивленно вытаращил глаза. Сидевшие за телекамерами репортеры, – процесс транслировался в прямом эфире, – отказывались верить собственным ушам.
Бобби между тем продолжал.
– Когда я вернулся домой, моя жизнь покатилась вниз. Пройдя курс реабилитации и терапии и едва не доведя Элли до банкротства, я подчистил биографию и выдвинул свою кандидатуру в сенат штата, убедив всех вас в том, что я человек слова. Но, если честно, я сыграл на чувствах моих избирателей. Я построил свою кампанию, да и все последующие, на очень хорошей лжи. Ложь состояла в том, что я жил жизнью моего брата.
Это было несложно. Я просто запросил у военных выдать мне копию моих архивных документов. И так как они были на мое имя, то я без проблем их получил. По какой-то причине никто в средствах массовой информации не удосужился внимательно изучить мой послужной список. Потрудись они это сделать, как быстро бы сообразили, что я не мог одновременно лечиться от алкоголизма в Аризоне и участвовать в специальных операциях в Лаосе. Или в Камбодже. Или где там мой брат находился в то время.
Попав в конгресс штата, я понял, что я неплохой политик, ибо умею лгать не хуже остальных. Я быстро пошел вверх по политической лестнице и решил баллотироваться в Сенат США. Я переизбирался пять раз, прежде всего потому, что поднаторел в раскрутке своей ложи, да и кто не проголосовал бы за героя войны, награжденного Золотой медалью Конгресса? Я сделал из себя этакий эталон американского патриота. Стоит ли удивляться, что вскоре я возглавил комитет, единственной целью которого было контролировать положение дел в армии. Это назначение давало мне допуск к информации с грифом «совершенно секретно». – Бобби глубоко вздохнул. – Откосивший от призыва трус с таким вот допуском… – Брат взглянул на меня. – Иронично, не правда ли?
В зале суда воцарилась гробовая тишина. Мой брат продолжил:
– Комплект военных документов, которые правительство предоставило мне по моей просьбе, был неполным. Часть информации в нем отсутствовала. Учитывая характер службы Джозефа, наше правительство многое не могло признать. Большая часть этих документов была строго засекречена; многие разделы замазаны черным или просто отсутствовали. Но благодаря имевшемуся у меня допуску я покопался в военных архивах и восполнил недостающие страницы военной биографии моего младшего брата.
Вот тогда я и открыл для себя истинную природу и масштабы его службы, узнал, где он был и чем занимался. К счастью для меня, мой брат служил так хорошо, так скрытно и настолько доблестно, что вся его жизнь была засекречена. Она до сих пор засекречена.
Он повернулся к Сюзи, которая сидела с удивленно отвисшей нижней челюстью.
– Вот почему вы не могли его найти. Не говоря уже о том, что вы искали не то имя. Но даже знай вы правильное имя, вам бы никогда не дали этих документов.
Сюзи покачала головой. По ее щекам текли слезы.
– Когда я прочел отчеты о том, что он делал… – Бобби взглянул на колени, на которых лежала папка с моими документами, – я испытал и стыд, и гордость. Я сделал немыслимое. Джозеф занял мое место.
Он даже взял мое имя. Он сказал «да», когда я сказал «нет». Я знал, что я в вечном, неоплатном долгу перед ним за то, как я с ним поступил, но… по причинам, которые я никогда не понимал, Джозеф так и не разоблачил меня. – Он посмотрел на меня и лишь покачал головой. – В течение сорока с лишним лет он ни разу не рассказывал историю, которую я, будь на его месте, рассказал бы тысячу раз. И в течение сорока с лишним лет я стоял на его плечах, приписывая себе его заслуги.
Сидевшая напротив меня Элли тщетно пыталась сдержать рыдания. Сюзи сидела молча, словно каменная статуя. Никто не знал, что на это сказать.
Бобби повернулся к судье.
– Латинское слово
И он защищал. Он делал это всю свою жизнь. Сегодня он делает это здесь. – Бобби посмотрел на судью. – Этот подарок для всех нас был и по сей день незаслуженно остается ничем не вознагражденным.
Бобби был спокоен. Я не заметил в нем и капли волнения. И когда он посмотрел на меня, впервые с тех пор, как мы были детьми, я увидел в его глазах моего брата.