– Обычно я съезжала по перилам, и у меня начинала кружиться голова.

В столовой за столом могло сесть по двенадцать человек с каждой стороны. Здесь сверкали хрусталь и фарфор.

Кейти ткнула пальцем:

– Это фаянс. Его делают здесь с 1880-х и до настоящего времени. Самый желанный – это коричневый с красным. Цвета взяты у почвы. – Она покачала головой. – Нигде в мире больше нет такого. – Мы поднялись на второй этаж. – В пору расцвета в замке было шестьдесят четыре комнаты. – Кейти принялась открывать двери по очереди. – Мне они показались маленькими, и я превратила их в тринадцать апартаментов.

– Почему тринадцать?

– Это было предопределено расположением комнат и архитектурой.

– Ты когда-нибудь принимала здесь гостей?

Кейти покачала головой:

– Нет, только я и мои воспоминания.

Для каждой комнаты своя цветовая гамма. Синяя, красная, в полоску и с аэропланами. Кейти отвела меня на третий этаж и показала угловую комнату в дальнем конце коридора. Она распахнула дверь.

– Ты можешь спать в любой комнате, но я подумала, что эта должна тебе понравиться.

Комната оказалась огромной. Очень широкая кровать. Две зоны для отдыха. В ванную комнату вел небольшой коридорчик, и она была больше тех комнат, в которых мне доводилось спать. Я подошел к окнам. Из них открывался вид на сад на холме, часть замка Ланже и весь город. Кейти открыла два противоположных окна, позволяя воздуху циркулировать.

– Я подумала, что бриз, возможно, напомнит тебе лодку.

Казалось, моя лодка осталась на краю света. Я попытался пошутить:

– А у меня есть лодка?

Кейти улыбнулась, и я сказал:

– Спасибо. Мне здесь будет замечательно.

Она подошла к картине на стене. Старуха, беззубая, морщинистая, скрюченные пальцы, грязный фартук, в глазах смех. Кейти сделала шаг назад, любуясь картиной.

– Разве она не прекрасна?

– Это действительно Рембрандт?

Кейти обвела рукой комнату. На стенах висели восемь картин, слегка освещенные специальным, направленным сверху светом.

– Некоторые из них.

– Тебе принадлежат картины Рембрандта?

Она пожала плечами:

– И Гогена.

– Прости, его я не знаю.

– Он тот самый парень, с которым Ван Гог поссорился как раз перед тем, как отрезать себе ухо.

– Закадычный друг, да?

– Если не считать приступов депрессии и изредка появляющейся тяги к самоубийству, он, вероятно, был отличным другом.

– Почему эти?

Кейти прошла мимо каждой картины, сложив руки за спиной.

– Причин две: в ту эпоху, когда художники творили реальность, рисуя людей такими, какими они хотели быть, эти писали их такими, какими они были. С язвами и прочим. Французы называют это «d’un beau affreux».

– Что это значит?

– Красивый-уродливый. – Она вернулась к беззубой старухе. – Эти художники каким-то образом находили в людях красоту, с которой те родились, и заставляли ее литься с холста. – Кейти провела пальцем по раме. – Это мое напоминание.

Стили были совершенно разными. Один – с большим количеством подробностей, чем ближе к картине, тем она лучше. Другой – более свободный, и чем дальше от полотна, тем понятнее картина.

– Напоминание о чем?

– Гоген говорил об этом так: «Уродство может быть красивым». Стоит писать то, какие мы есть. – Она кивнула. – Мы достаточно хороши еще до того, как мы пытаемся ими быть. До того как откроем глаза. – Кейти посмотрела на картину долгим взглядом. – Никто никогда не писал моего портрета. Меня часто об этом просили. Предлагали много денег, но я не согласилась. – Она одобрительно кивнула. – Но этим ребятам я бы согласилась позировать.

– А какая вторая причина?

Кейти помолчала, посмотрела вверх.

– Каким бы странным ни был художник, всегда есть шанс на то, что он создаст произведение искусства, которое люди, подобные нам, повесят на стену и будут обсуждать и после его смерти. Сумма важнее, чем слагаемое. И один случай не составляет жизнь. – Кейти потерла лицо обеими руками, постаралась скрыть зевок. – Все, я сломалась. Иду спать. Увидимся утром.

Я посмотрел на сады, на другие здания. Мне было весело.

– А как насчет остального?

– Как-нибудь в другой раз. Я увижу тебя за завтраком?

– Конечно.

Кейти дошла до площадки наверху лестницы, повернула ручку, которая выглядела так, словно была частью занавеса, и перед ней распахнулась дверь, которой я не заметил. Она была полностью скрыта большой картиной с видом замка. За дверью оказалась узкая винтовая деревянная лестница, ведущая, следовало думать, на четвертый этаж. Кейти поставила ногу на ступеньку и произнесла:

– Mi casa es su casa.

– Я как будто уже слышал это.

Она махнула рукой в сторону замка.

– Будь как дома. Спокойной ночи. – Она улыбнулась и закрыла за собой дверь, которая мгновенно слилась со стеной.

В своей комнате я сел на край кровати, глядя во все эти глаза, смотревшие на меня. Я думал о замке. Трудно представить, чтобы в такой красоте никто не жил. Тринадцать пустых апартаментов? Никто не знает, никто не наслаждается, не с кем это разделить. Чудовищность этого поразила меня.

Я лег в кровать, открыл свой блокнот и, следя за скрипом половиц над головой, прислушивался к тому, что делает в комнате надо мной Кейти. Часом позже, где-то около четырех утра, я услышал, как закрылась дверь, и Кейти медленно спустилась по лестнице. Внизу открылись и закрылись несколько дверей, а потом из дальнего конца дома донеслись звуки рояля. Негромкие, успокаивающие, нежные, тоскливые. Я сел на ступеньке лестницы и вслушался. В моей руке был карандаш. Она сыграла одну песню, потом другую и вернулась наверх.

Я больше не мог держать глаза открытыми, поэтому улегся в постель и заснул, оставив блокнот лежать раскрытым на моей груди.

Глава 22

Глава 22

Спустя полтора часа Кейти потрясла меня за плечо.

– Думаю, я придумала кое-что, что тебе захочется сделать.

Она не стала новым персонажем. Чистый холст.

Я сел, протер глаза.

– Ты совсем не спала?

Кейти держала в руке пустую кружку.

– Спала, но не слишком много. Идем.

Она провела меня в комнату в задней части дома, которой я еще не видел. На стене висели четыре спиннинга. Я снял один.

– Я впечатлен. Думал, что ты не умеешь ловить рыбу.

Кейти покачала головой.

– Не умею, но я заплатила консультанту, который сказал мне, что если я займусь рыбной ловлей и у меня будет хорошо получаться, то эти удочки я оценю. Поэтому я их и купила. Я все время обещала себе, что научусь…

Я разглядывал спиннинг.

– «Лумис». У тебя хороший вкус.

Кейти схватила шарф и большие солнечные очки, и мы вышли из дома и пошли по тропинке, протоптанной среди деревьев и убегавшей прочь от дома. Ее фонарь освещал землю впереди. Она махнула рукой в сторону холмов напротив замка.

– Там мне принадлежит пара акров. И там тоже. – Она снова махнула рукой. – И еще мне принадлежит ручей внизу. Если мы на кого-нибудь наткнемся, то этот человек нарушает границы чужой собственности, и тебе придется с ним разобраться.

Мы прошли полмили до ручья шириной с дорогу и медленно подошли к берегу. Кейти прошептала:

– Его чистят каждую весну.

– Но на рыбалку ты не ходишь?

– Нет.

Я начал разматывать леску.

Я подвел Кейти к краю ручья, встал позади нее и вложил спиннинг ей в руку. Берег был открытым, судя по всему, его время от времени затапливало, поэтому деревья отступили подальше от воды. Идеальное место, чтобы забросить удочку. Работая вместе – ее спина прижата к моей груди, – я показал ей, как забрасывать удочку, начиная сначала выполнять маленькие круги, потом круги побольше. И наконец, описать большую восьмерку.

Кейти стояла рядом со мной. Толкала меня плечом. Она стала со мной игривой. Ей было легко. Удобно. И я против этого не возражал.

Притворство, стены, сдержанность, все исчезало. Облетало, словно кожура. Шелушилось. Лучшее слово, какое я смог придумать, это «отрезвление». Она трезвела. Или обнажалась. Избавлялась от груза. От багажа. Путешествие налегке. Женщина, которую я впервые увидел в пятнадцатимиллионном кондоминиуме, уступила место человеку, которого я не ожидал увидеть. И выяснилось, что к этому человеку я не испытываю неприязни.

Рыба просто набрасывалась на наживку, ее никогда не «ловили», она никогда не видела крючка и кидалась на все, что бросала ей Кейти.

Меньше чем за двадцать минут она выловила девять рыбин. Рыба клевала, Кейти сматывала леску, я снимал рыбу с крючка и бросал обратно в ручей, и Кейти снова забрасывала удочку. Спустя полчаса она опьянела от успеха. За следующие два часа мы прошли вдоль всего ее ручья – почти милю – и поймали более восьмидесяти рыб. Большинство недотягивало в длину и до двенадцати дюймов, но восемьдесят штук – это восемьдесят штук. К девяти часам утра Кейти легла на берег, снежный ангел в траве. Она смеялась. Улыбалась. Растирала болевшую руку.

– Это была моя лучшая рыбалка.

Я внимательно посмотрел на ручей и на двенадцать рыбин на моем кукане.

– Да, скорее всего, этот рекорд побить будет трудно.

Кейти сорвала цветок, перевернула его вверх ногами: ягодка в чашечке или оранжевый фонарик. Невероятное создание природы. Цветок напомнил мне кизил. Она сказала:

– Он называется «l’amour en cage».

– То есть?

– «Любовь в клетке».

– Странное название для цветка.

– Нет, если только под этим названием ты его и знаешь.

Я не ответил. Кейти не колебалась ни минуты, захватила меня врасплох. Именно так она и планировала наше с ней общение.