Я снял книгу с полки и протянул ему. Я помнил, как впервые читал ее, где я тогда был и как; стоило мне ее закончить, я сразу же вернулся к первой странице и начал читать снова.
– Это хорошая книга.
Мальчик кивнул и сунул ее под мышку. Он обвел взглядом стеллажи. На его лице появилось выражение восхищения.
– Вы знаете, что все эти книги подарил нам один человек?
– Да.
Парнишка покачал головой.
– Держу пари, что тот парень знал много историй. – И снова это выражение восхищения и удивления. – У него наверняка много друзей.
Он повернулся и, шаркая, пошел по коридору.
Я изучал полки с книгами, здороваясь со всеми своими старыми друзьями, когда меня нашел Стеди. Он сильнее опирался на свою трость. Волосы он зачесал назад и воспользовался лосьоном после бриться. Два моих любимых аромата – «Виталис» и «Олд Спайс». Я оглядел пустую комнату и прошептал:
– Здесь никого нет.
Старик кивнул:
– Я знаю.
Я был на середине фразы: «Теперь мы можем идти?» – когда до меня дошло. Меня подставили.
Стеди взял меня под руку и потянул за собой:
– Идем.
Мы оказались возле урны, я повернулся к ней, у меня возник позыв на рвоту, но меня не вырвало. Еще один позыв на рвоту, и Стеди посмотрел на меня неодобрительно.
– Ты закончил наконец?
На нас смотрели медсестры, перешептывались.
– Думаю, да.
– Хорошо, потому что ты не сможешь этого себе позволить, когда она выведет тебя на сцену.
– Она?
– Ну, разумеется. Кто еще тебя представит?
Я схватился обеими руками за края урны, чтобы не упасть.
– Если бы вы не были священником…
– Идем, пока мне снова не понадобится помочиться. – Он покачал головой. – Молодость впустую расходуется на молодых.
Стеди провел меня по коридору, потом по длинному переходу. Люди стояли в очереди по обеим его сторонам, но на меня никто не смотрел. Все пытались попасть в Зал Уайета на тысячу двести мест, но не могли. Остались только стоячие места в холле. Несколько телевизоров с плоским экраном должны были показывать то, что происходит на сцене. Несколько телеканалов вели передачу. Кейти продала еще одно шоу в прямом эфире.
Мы стояли сзади. Стеди вцепился в меня. Я вцепился в пластиковый пакет. Когда на сцену вышла Кейти, зал встал. Несколько минут зрители аплодировали и свистели. Она подошла к микрофону, улыбаясь, пережидая, совершенно в своей тарелке.
Когда люди в зале успокоились, Кейти заговорила:
– Несколько месяцев назад я устроила себе нечто вроде каникул. Возможно, вы об этом слышали… – Зрители ответили ей на это новыми продолжительными аплодисментами, засвистели. – В это время я познакомилась, вернее… – она посмотрела на Стеди, – меня познакомили с одним человеком. Своего рода свидание вслепую. Сначала он не дал мне покончить с собой. В буквальном смысле ослабил петлю на моей шее. – Пауза. Камера крупным планом показала шею Кейти. – Не самый лучший момент в моей жизни. Шли дни и недели, и ему удалось добраться до моего сердца. Он видел меня такой, какой я никогда никому не позволяла себя увидеть. Потом, когда я опустилась на колени у могилы моего маленького сына и достигла дна, он сделал кое-что, чего ни один человек и уж точно ни один мужчина никогда не делал. Он вернул мне радость жизни. – Кейти похлопала себя по груди и немного помолчала. – Этот человек показал мне, что… – Она замолчала, встретилась со мной взглядом и дословно процитировала мои слова: – «Возможно, любовь, настоящая любовь, о которой говорят только шепотом, которой жаждут наши сердца, заключается как раз в том, чтобы открыть свой мешок и рискнуть произнести самые болезненные слова из тех, что произносят между растянутыми краями Вселенной: «Когда-то я был таким».
Кейти протянула ко мне руку.
– Я знаю его как Санди, но вам он известен под другим именем.
Она сделала шаг в сторону и замерла в ожидании. Стеди подтолкнул меня.
Дрожа, я повернулся к нему.
– Вы сделали это намеренно.
Старик кивнул. Его взгляд был взглядом солдата времен войны.
– Да, я сделал это намеренно.
Я прижался губами к его лбу.
– Я люблю тебя, старик.
Он потянулся ко мне, схватил за руку и прошептал:
–
Стеди провел по моему лбу большим пальцем. Я развернулся и начал долгий, медленный путь к сцене. За три ряда до сцены в проход вышли Род и Моника. Он поседел. Она прибавила несколько фунтов. Справа от них стояли трое детей. Мальчик и две девочки. Моника шагнула ко мне. Она прикрывала руками рот, качала головой и плакала. Через несколько секунд она обняла меня, вцепилась. Род сделал то же самое. Потом он положил руку на плечо мальчика:
– Это наш сын. Наш Питер.
Мальчику было лет семь. Может быть, восемь. Очки с толстыми стеклами. Симпатичный парнишка. Он протянул мне руку.
– Здравствуйте, сэр. Вы тот самый писатель? – Он подтолкнул очки повыше. – Мы прочли все ваши книги.
Я пожал ему руку. Моника не отпускала меня несколько мгновений. Плакала. Всхлипывала. Я поцеловал ее в щеку, а потом опустился на одно колено, чтобы поговорить с мальчиком, глаза в глаза.
– Я был когда-то писателем. – Я перевел взгляд на сцену. – Думаю, сейчас нам предстоит выяснить, остался ли я им.
Он кивнул.
Медсестра, передавшая мне в лифте именинный торт, перегнулась через подлокотник своего кресла у самого прохода. На ее лице было изумление. Я схватил ее за руку.
– Ваша улыбка… согревает меня. У вас очень красивая улыбка.
Когда я повернулся, возле меня стояла Лиза. Ежик рыжих волос. Она выросла. Просто Джули Эндрюс в детстве. Никаких катетеров, никакой капельницы. Хороший цвет лица. Я встал на оба колена. Глаза в глаза. Она потянулась, провела по моей щеке тыльной стороной ладони, а потом вцепилась в книгу, которую я подарил ей на Рождество.
Я поднялся по ступеням.
Кейти встретила меня, взяла под руку, подвела к микрофону и прошептала:
–
Она поставила передо мной микрофон, отошла в тень и остановилась там. Свет прожекторов освещал мое лицо, оно появилось на всех экранах, и кое-кто узнал меня. В зале воцарилась мертвая тишина, такое выражение подойдет. Единственным звуком было мое прерывистое дыхание, усиленное микрофоном. Перед сценой сидели ребятишки – человек сто. Коляски, костыли, капельницы, очки с толстыми стеклами, шрамы и пластыри. Я посмотрел сначала на них, потом на остальную аудиторию. Я разгладил рукой первую страницу, пытаясь найти слова. Место, с которого начать. Я посмотрел на Кейти, но она даже не попыталась подойти ко мне. Сияющий Стеди стоял в задних рядах. Я истекал потом.
Я стоял один, потребность – в одной руке, страх – в другой, надежда – вне досягаемости.
– Я… – Это было трудно, может быть, труднее всего. – Я…
Сколько бы я ни пытался, слова не шли.
Не в силах произнести ни слова, я взял микрофон со стойки, подошел к краю сцены, сошел с нее на ковер и сел по-турецки. Я махнул рукой детям и медсестрам, которые были рядом.
– Идите сюда. Ближе. Садитесь вокруг меня.
Дети сползли на края своих сидений. Медсестры им помогли. Кейти тоже. Сотня ребятишек начали игру «вытащи спичку». Куча-мала перед сценой. Я ждал, пока каждый из них не окажется – шаркая, переваливаясь или ползком – рядом со мной. На это ушло несколько минут. На многих детях были футболки с изображением пирата Пита, Пита Хейна или поднявшего все паруса корабля «Многоречивый». У некоторых на шее висела имитация волшебной медной подзорной трубы. Кое-кто крепко держал в руках старые издания моих книг.
– Всегда лучше, когда наши колени соприкасаются.
Они придвинулись ближе. Огромный экран над моей головой показывал меня сидящим среди моря сломанных и смеющихся детей. Я посмотрел на экран и увидел себя, смотрящего на самого себя. Четкая картинка.
Я среди ненужных людей. Мое место в мире.
Многие в задних рядах встали, чтобы видеть меня. Операторы телевизионных каналов снимали со сцены над моей головой и из ряда передо мной. Тремя рядами дальше махал мне рукой мой бывший издатель. Редактор плакала. Мне нужно было кое-что объяснить.
Кое-кто из детей неуверенно держался в отдалении. Я махнул рукой.
– Идите сюда. Я подожду. Я не кусаюсь.
Они рассмеялись, куча-мала выросла.
Я положил рукопись на колени. Когда намокшие в воде страницы сморщились, пожелтели, внешние уголки потемнели от масла с большого пальца Стеди. Я чувствовал слабый запах его трубки. Интересно, сколько ночей он наслаждался текстом. Откуда-то из-за стен эхом донесся голос Джоди. Слезы застилали мне глаза. Я вытер лицо рукавом, поднял голову и сказал:
– Привет, меня зовут… Питер Уайет. И мне вас очень не хватало.
Эпилог
Эпилог
Кейти сказала, что хочет, чтобы я называл ее Кейти, и я испытал некоторое облегчение. У нее было столько имен, что я обрадовался, когда она остановилась на одном. Что же до ее костюмов и грима, она ими пользовалась только на сцене, на съемочной площадке или при случайных поездках в Париж. Отсутствие такого количества персонажей означало, что Кейти стала Кейти, которой комфортно в своей коже.
Она называла меня П. У. на публике и иногда, когда никто не слышал, «