Стеди отвез меня к себе домой, попытался залечить мою рану. Но я никогда не подпускал его к ней, поэтому она кровоточила почти десять лет. Пока несколько недель назад, по причинам, которые, возможно, понимает один лишь Стеди, он не показал мне осколок, которым являешься ты, Кейти, в зияющей дыре, которой являюсь я.

И это сработало. Кровотечение прекратилось. Доказательство в твоих руках.

И еще одна вещь. Дверь номер три – это не выход. Не путь наружу. Для тебя это гримерная за кулисами, где ты можешь слышать актеров на сцене и реакцию зала, но тебе навсегда запрещено участвовать в шоу. Для меня это мир, наполненный бумагой, но без чернил. По эту сторону двери мы живем наедине с нашими воспоминаниями, мы не можем выразить свой дар, но мы о нем помним, и у нас остается потребность его использовать. Это чувство остается и растет. Неудовлетворенное.

Кейти, вернись, снова перешагни через порог, но в обратном направлении. Напиши свою собственную историю. Начни с чистого листа. На нем нет слов. Не написаны конец, следующий поворот, следующая перемена, следующее прозрение, следующий конфликт, который требует решения. На этом листе не написано решение. И когда ты туда доберешься, окажешься в луче прожектора на пьедестале, созданном для одного человека, развяжи свой мешок, высыпи осколки на сцену и скажи миру, скажи так, чтобы услышали люди на дешевых местах: «Такой я была когда-то… Но теперь все иначе».

Глава 37

Глава 37

Домой я добрался автостопом. Какие-то ребята на тридцатилетнем «Форде»-пикапе довезли меня до Эверглейдс-сити. Я был не слишком голоден, но купил кое-какие продукты. Пятнадцать минут пребывания дома, и мне пришлось признать, что за все время за границей или на любой из моих лодок я никогда не чувствовал себя более одиноким.

В моей голове шел бесконечный спор. Мне следовало что-то сделать, что угодно, чтобы Кейти не причинила себе вреда. С другой стороны, что я мог сделать? Даже если бы я висел у нее над головой как вертолет «24/7». Если человек решил навредить себе, он найдет способ это сделать. Кейти – взрослая женщина. Рано или поздно ей придется нести за себя ответственность.

Это мне не слишком помогло, да я и сам в это не верил.

Вечер я провел на корме лодки, глядя на Млечный Путь, наблюдая, как падающие звезды царапают снизу небесный пол. Вокруг моей головы жужжали москиты. Я зажег свечу с цитронеллой, и, вдоволь насмеявшись над ней, они снова зажужжали вокруг моей головы. Я все пережевывал то, что однажды сказал мне Стеди: «Твоими словами тебя оправдают и твоими словами тебя осудят». Когда он это говорил, его палец был направлен мне в лицо.

Я боролся с этим, сидя на корме лодки. Я много думал о Джоди, Роде, Монике, о детях, сидевших на полу вокруг меня, когда я читал, вспоминал шаркающие шаги, худые лица, шрамы, пластыри, трубки капельниц, одобрительные взгляды врачей и медсестер, свою прошлую жизнь. В то время я бы сделал для этих детей что угодно. Что угодно. Тогда резервуар моей надежды был глубже, чем я представлял. Его глубины хватало, чтобы жить. Но сейчас? Некоторые могли бы назвать меня трусом. Возможно, это правда. Боль – мощное устрашающее средство. Особенно сердечная боль. Я это знаю. Думаю, Изабелла Десуш тоже это знает.

Я сидел и пытался определить то, что напугало меня. Тот страх, который был при мне или при котором был я. Страх, заставивший меня жить в одиночестве, на лодке, посреди пустоты, где никто не мог до меня добраться, никто не мог причинить мне боль, никто не мог заставить меня заплакать. А теперь по моему лицу текли слезы. Появилась картинка: больница. Мысль о том, чтобы войти туда, сесть на пол и прочитать историю кучке ненужных ребятишек, напугала меня. Я видел, что из этого получилось, что могло получиться. Потом я увидел, чего быть не может. И где-то там я сломался.

Я плакал громко и долго, выплакивая десятилетний запас слез.

* * *

Я проснулся, когда солнце коснулось верхушек мангровых зарослей. Я сварил себе кофе и сел, спустив ноги в воду. Меня звала форель в течении, мои спиннинги только и ждали, чтобы я взял их в руки, но я не хотел ловить рыбу. Я ничего не хотел делать. Я целый день хандрил в одиночестве. Мне было жаль Кейти. Мне было жаль себя.

В полдень я позвонил Стеди. Он меня выслушал, но почти ничего не сказал. Правда причинила ему боль. Вспоминая этот разговор, я понял, он был разочарован тем, что нам не удалось. Мне не удалось. Я сказал ему, что буду поблизости от лодки на тот случай, если Кейти решит найти меня. Возможно, она чувствует себя здесь в безопасности. Стеди молча повесил трубку. Дни сложились в недели, а я все время находился неподалеку от лодки.

Но Кейти так и не появилась.

К апрелю я уже по колено погрузился в жалость к себе, поэтому я поехал к ее мемориалу. Народу было очень много. Три сотни лодок покачивались поблизости. Люди купались, веселились. Такое количество собравшихся удивило меня. Я остановился и спросил у мужчины, стоявшего на плоту с банкой пива в руке:

– В честь чего такой шум?

Он посмотрел на меня так, словно я лишился рассудка:

– Парень, это же Пасха.

В своем одиночестве я потерял счет дням.

– Ах да, конечно. Верно.

Я направил лодку вокруг растущего парка прибывавших лодок. Дети на плотах, взрослые на водных лыжах, рассекавшие волны; быстроходные лодки, готовые вот-вот сорваться с места; женщины в бикини, покрытые солнцезащитным кремом, и просто любопытные. В воздухе висел запах кокосового рома, сигаретного дыма, лосьона для загара и марихуаны. Число белых крестов из ПВХ всех форм и размеров, прикрепленных ко дну залива, перевалило за сотню. Они выглядели как неудачная игра «вытащи спичку».

Я покачал головой и оставил всю картину за кормой. Вскоре у них и в самом деле появится повод для траура. Я несколько раз говорил со Стеди, но у него не было никаких вестей от Кейти. Ни электронного письма, ни сообщения на голосовой почте, ни конверта с надписью «тому, кто найдет это письмо». Мы звонили ей на мобильный телефон, на тот, из банковской ячейки, но она ни разу не ответила и ни разу не включила голосовую почту. Я думал, что Кейти тихо ушла. По-своему. В свое время. Без свидетелей. Так что я считал, что ее тело найдут, это всего лишь вопрос времени.

В моей груди поселилась невыразимая боль. Мне было трудно дышать.

Я вернулся к берегу и затерялся на старых аллигаторовых тропах в мангровых зарослях, куда давно не осмеливался заглянуть ни один человек. Ближе к вечеру я направился домой. Садилось солнце.

Кейти не выходила у меня из головы. Честно говоря, я только о ней и думал. Я гадал, как она это сделала. И как я буду жить, когда выясню это. На этот вопрос я ответить не мог, но знал, что мне нужно завершение. Возможно, Стеди тоже в этом нуждается. Я достаточно долго отсутствовал.

Пора навестить старика.

Я принял душ, добрался до Чоколоски и поехал в Майами, понимая, что мой визит может придать горький вкус его самому любимому дню в году. К тому же на его утренней службе, восьмичасовой мессе, будет очень много народа. Чем больше толпа, тем легче в ней затеряться. Я припарковал машину, поднял воротник и смешался с толпой. Я выглядел как человек, который ходит в церковь один-единственный раз в году. Звук моих шлепанцев утонул в шуме разговоров почти тысячи человек, эхом отражавшихся от стен.

Храм освещали тысячи свечей. В воздухе висел аромат ладана. Голоса звучали приглушенно. Семьи торопились занять места на скамьях. Ряды были тесно сдвинуты. Люди преклоняли колени, их губы шевелились. Девочки в белых и розовых платьицах. Мальчики в костюмах из ткани в крепированную полоску. Матери поправляли сыновьям прическу, убирали рубашку в брюки. Отцы суетились вокруг матерей, суетившихся вокруг детей, которые выглядели замечательно.

Стеди в фиолетовой рясе, с широкой улыбкой на лице стоял недалеко от передней двери, пожимал руки, обнимал младенцев, целовал детей. Его лицо сияло. Золотое шитье на его одеянии отражало свет свечей. Стеди любил говорить, что церковь ослепила его своим блеском.

Я нашел место сзади, в последнем ряду, в самом конце. Далеко от алтаря и еще дальше от глаз восьмидесятичетырехлетнего Стеди. Я не хотел, чтобы он увидел меня перед мессой. Мне не хотелось испортить ему службу, потому что вид меня одного, без Кейти, ее точно испортит.

Заиграла музыка, явно играл профессионал. Хорошо, что среди прихожан не оказалось пожарного инспектора. У сардин в банке больше места, чем было у нас. Я часто думал, что католическая служба – это хорошая тренировка и что католики наверняка пребывают – или им следует пребывать – в лучшей форме, чем, скажем, баптисты или методисты. Католики встают, садятся, опускаются на колени, повторяют все сначала. А другие конгрегации только встают и садятся. Разумеется, приверженцы англиканской и епископальной церкви встают, садятся, опускаются на колени, поэтому я не знаю наверняка, что они говорят об этом. Как бы там ни было, каждый раз, когда я оказываюсь на службе у Стеди, я вспоминаю термин, который он однажды сам со смехом использовал: «церковная аэробика».

Прошло немного времени, и все собравшиеся преклонили колени. Я последовал общему примеру. Головы склонились. Моя тоже. Я боролся с настоятельным желанием уйти, поехать в кондоминиум Кейти, посмотреть, повесилась ли она на балконе, перерезала ли себе запястья, лежа в ванной, или умерла в гостиной, проглотив сотню таблеток. Но что-то подсказывало мне: она избрала другой путь.