Я оборачиваюсь – Уилл пришел за мной следом. Делаю шаг к нему, и рыдания сотрясают тело, рвут грудь, так что невозможно дышать.

– Его нет, Уилл. По больше нет! Майкл, родители… Господи… – Обхватив себя руками, трясу головой. – По… Он только собрался… Они не увидят его больше. Никогда.

И только тут до меня доходит.

– Я не увижу его больше. Никогда.

Сжимаю пальцы в кулак. Прохожу по коридору. Возвращаюсь.

– Я даже не обняла его ни разу. Не дотронулась до него. Не подошла близко. Нет, нет, нет! – Я кричу громко, истерично, кашляя и задыхаясь. Кружится голова. – Он был мне лучшим другом, а я даже не обняла его.

И уже не обниму. Ужасно знакомое чувство. Невыносимое.

– Я всех теряю. Эбби… По… Все ушли.

– Меня ты не потеряешь, – негромко, но решительно говорит Уилл и, подойдя ближе, протягивает руки, почти обнимает меня.

– Нет! – Я отталкиваю его, отступаю дальше и дальше, больше, чем на один метр. Отступаю, упираясь спиной в стену. – Что ты делаешь?

Он спохватывается и тут же пятится к двери с перекошенным лицом.

– А, черт. Стелла… Я… я забыл… не подумал…

– Уходи! – говорю я, но он уже вылетел в коридор и бежит к себе. Захлопываю дверь. Голова гудит от злости. Я оглядываю комнату, и все, что вижу, напоминает о той или иной потере, и стены сдвигаются, теснят, оставляют мне все меньше места.

Это не спальня.

Я подбегаю к стене, цепляю ногтями края постера, срываю его. Скидываю с кровати покрывало, швыряю во все стороны подушки. Хватаю Лоскутка, бросаю в дверь. Сметаю со стола книги, бумаги, списки – все разлетается по комнате, катится по полу. Слепо шарю по ночной тумбочке, запускаю в стену первое, что попадает под руку.

Звенит стекло, черные трюфели градинами рассыпаются по полу.

Я застываю на месте. Трюфели По.

Все замирает, только грудь вздымается и опадает. Я опускаюсь на колени, всхлипывая и дрожа всем телом, пытаюсь собрать трюфели. Взгляд натыкается на Лоскутка. Бедняга лежит на боку у двери, одинокий, заштопанный. И трюфель – у потрепанной лапы. Печальные коричневые глаза смотрят на меня с молчаливой укоризной. Я тянусь к нему, поднимаю, прижимаю к груди, а глаза находят рисунок Эбби и фотографию, на которой мы с ней вместе.

Я встаю на нетвердых ногах и тут же валюсь на кровать. Подтягиваю к груди ноги, сворачиваюсь в комочек на голом виниловом матрасе и замираю. Только слезы все бегут и бегут по щекам.

Сон приходит и уходит. Снова и снова я просыпаюсь от собственных рыданий, возвращаюсь в мир, где одна только боль. Я мечусь во сне, где улыбки на лицах Эбби и По превращаются в гримасы муки, где их черты стираются и исчезают. Приходят Барб и Джули. Я зажмуриваюсь, притворяюсь, что сплю, и они уходят.

Лежу, смотрю в потолок. В комнате светлеет, утро постепенно переходит в полдень, а я как будто окаменела.

На полу назойливо вибрирует телефон, но я не отвечаю. Не хочу ни с кем разговаривать. Ни с Уиллом. Ни с родителями. Ни с Камилой и Мией. Зачем? Какой в этом смысл? Я умру или умрут они, и этому кругу умирающих и горюющих не будет конца.

Если этот год и научил меня чему-то, то лишь тому, что горе убивает. Оно убило моих родителей и убьет родителей По. Майкла.

И меня.

Годами я жила в согласии со смертью. Знала, что рано или поздно это случится, и жила с осознанием неизбежного, в полной уверенности, что умру прежде родителей и Эбби.

Чего я не ждала и к чему не была готова, так это к тому, что мой черед печалиться и горевать придет раньше.

Услышав голоса в коридоре, я поднимаюсь, бреду через разгромленную комнату, подбираю телефон и иду к двери, ощущая ладонью настойчивую вибрацию. Выхожу в коридор, поворачиваю к палате По и вижу, как кто-то входит в нее с коробкой в руках. Иду следом, сама не зная зачем. Заглядываю с какой-то тайной, безумной надеждой, что вот сейчас увижу сидящего на кровати По, который посмотрит на меня так, словно все это было жутким кошмаром.

Я слышу, как он позвал меня: Стелла. Знаю, как произнес мое имя – с теплотой во взгляде, с улыбкой на губах.

Вместо этого – пустая больничная палата, одинокий скейтборд у кровати. Один из тех немногих следов, что оставил после себя По, мой замечательный, мой лучший друг. И Майкл. Он сидит на кровати, обхватив голову руками. Рядом, на полу, коробка. Майкл пришел за его вещами. За постером с Гордоном Рамзи. За футболкой. За полочкой со специями. Майкл плачет. Хочу сказать что-нибудь, утешить, но подходящих слов нет. Внутри меня глубокая яма, и выбраться из нее нет сил.

Так что я зажмуриваюсь, отворачиваюсь и иду дальше.

Проходя мимо комнаты Уилла, провожу пальцами по двери. Полоска света под ней манит постучать.

Нет, все-таки иду дальше. Ноги несут сами – по ступенькам, коридорам, через двери. Останавливаюсь перед игровой комнатой, смотрю на вывеску с яркими разноцветными буквами, и перехватывает горло. Здесь все началось. Здесь я играла с По и Эбби, и никто из нас не знал и знать не мог, как мало жизни нам отпущено, сколь короток наш срок. И как много этой жизни прошло здесь, в больнице.

Тяну за ворот рубашки; впервые за все годы в Сейнт-Грейсиз я ощущаю давление окружающих меня стен и стеснение в груди.

Мне нужен воздух.

Пробежав по коридору, я возвращаюсь в корпус 1 и стучу по кнопке вызова лифта до тех пор, пока стальные створки не расходятся и кабина не уносит меня на наш третий этаж. Распахнув дверь, я настороженно смотрю на организованную с маниакальной тщательностью медицинскую тележку. Долгое время я неукоснительно следовала всем указаниям по приему лекарств и составляла дурацкие ежедневные планы, изо всех сил стараясь прожить как можно дольше.

Но зачем?

Жизнь остановилась в тот день, когда умерла Эбби. Так какой во всем этом смысл? По отталкивал всех, чтобы никому не навредить, и кому от этого лучше? Убитый горем Майкл сидит на его кровати, наверняка сожалея и о тех неделях, которые они могли бы провести вместе. Умру я сейчас или через десять лет, моя смерть станет ударом для родителей. Поставив целью выиграть несколько дополнительных вдохов, я лишила себя немногих доступных радостей.

Открываю дверцу встроенного шкафа, беру куртку, шарф и перчатки, кладу в рюкзачок портативный кислородный концентратор и иду к двери. Не могу больше оставаться здесь.

Выглянув в коридор, убеждаюсь, что на сестринском посту никого нет, подтягиваю лямки и поворачиваю к лестнице в конце коридора. Иду быстро, пока никто не заметил, толкаю дверь, и – передо мной первый пролет. Каждый шаг – приближение к свободе, каждый глоток воздуха – вызов Вселенной. Я уже бегу, не думая ни о чем, захваченная волнением, и уже вижу впереди красную дверь. Достаю сложенный в несколько раз доллар Уилла, все это время лежавший в кармане куртки, подсовываю под аварийную кнопку, тяну дверь и подкладываю, чтобы не закрылась, валяющийся у стены кирпич.

Я ступаю на крышу и подхожу к краю – посмотреть на мир внизу. Вдыхаю колючий воздух, набираю полные легкие и кричу. Кричу, пока не срываюсь на кашель. Хорошо. Пока дыхание возвращается в норму, смотрю вниз и вижу Уилла в его комнате. Он вешает на плечо дорожную сумку и поворачивается к двери.

Уходит.

Уилл уходит.

Я смотрю на далекие праздничные огоньки, мерцающие и мигающие, как звезды, манящие и зовущие.

И на этот раз я отзываюсь на их зов.

Глава 22 Уилл

Глава 22

Уилл

Сижу в кресле, жду Барб, обещавшую перевести меня в другое отделение. Утро постепенно перетекает в полдень, свет меркнет, вечер переходит в ночь, а от нее ни звука. Похоже, вчерашняя угроза позабылась на фоне всего случившегося с той поры.

Смотрю на часы, отсчитывающие минуты на прикроватной тумбочке. Цифры на табло меняются, и с каждой переменой вчерашнее уходит все дальше в прошлое.

Унося в прошлое По.

Он умер в мой день рождения.

Я грустно качаю головой, вспоминая его смех за обедом. Он прекрасно себя чувствовал и вдруг… вот так…

А Стелла… С каким ужасом и злостью она посмотрела на меня, когда оттолкнула.

Зачем я это сделал? О чем я только думал?

Ни о чем. В том-то и проблема. Стелла все продумала, прописала все правила, а я не смог следовать им? Да что же со мной такое? Рано или поздно, вопрос только во времени, я совершу какую-нибудь несусветную глупость. Что-то такое, что убьет нас обоих.

Убраться отсюда ко всем чертям, вот что мне надо.

Я поднимаюсь из кресла, вытаскиваю из-под кровати дорожную сумку, открываю шкаф и засовываю в сумку все, что попадается под руку, спешу побыстрее очистить ящики.

Звоню в «Убер», укладываю в рюкзак рисовальные принадлежности и блокноты, второпях засовываю карандаши и бумагу. Поверх одежды аккуратно кладу в сумку аккуратно завернутый в рубашку мамин подарок, карикатуру в рамке, застегиваю «молнию» и пишу таксисту, чтобы встретил меня у восточного входа.

Я надеваю куртку, выскальзываю из палаты, пробегаю по коридору к двойной двери и спускаюсь на лифте в восточный вестибюль. Нахлобучив вязаную шапочку, толкаю плечом дверь и иду к выходу – подождать машину. Притопывая нетерпеливо ногой, проверяю статус такси и вдруг замечаю какое-то движение с другой стороны двери. Стекло запотевает, и у меня на глазах чья-то рука рисует сердечко.

Стелла.

Теперь и я вижу ее в темноте.

Мы смотрим друг на друга через дверное стекло. На ней пухлая зеленая куртка, шея туго обмотана шарфом, на руках перчатки, а на плече рюкзачок.