Он ушел тут же, не прикрыв за собой дверь, из-за которой доносились звуки больницы: отдаленные глухие голоса, скрип каталок, гул лифта.

Встать оказалось не так-то просто. У нее ноги отнялись или затекли, пока так сидела. Может пять минут, может час. Еще раз посмотрела на сына и поплелась к дверному проему.

Рома сидел, широко расставив ноги, сцепив руки между ними в замок. Светлая голова на грудь опущена.

Саша присела на лавочку рядом, запрятав дрожащие пальцы рук в юбке. У нее нет жгучей злости, нет обиды, нет желания вцепиться в него и драть волосы на дурной голове, обвиняя во всем, отхлестать по губам, которые лгали. Никольский уже сам убит морально и добивать его — смысла нет. Он знает свое наказание, чувствует.

— Здесь, во Владивостоке, моя родная мать, Мария Никольская. Два года назад она вышла на меня и попросила о помощи. Сказала, что очень больна и доживает свой срок. Хотела последние деньки провести вместе со мной. Каялась, что поступила неправильно… Просила дать шанс перед смертью все исправить.

— Это та мать, которая обворовала отца Миши Донского и сбежала с любовником, бросив тебя? Я ничего не путаю? — они смотрели только перед собой, не рискуя взглянуть друг другу в глаза.

— Да. Боялся кому-то сказать, что не поймете. Особенно Мишка, который тоже от нее настрадался…

— Поэтому мы здесь? Провожаем в последний путь твою мать? Мне почему не сказал?

— По той же причине. Сначала думал, она долго не протянет. А потом…

— Оказалась живее всех живых. Верно? — Саша горько ухмыльнулась. — И ты к ней мотался, изображая из себя заботливого сына. Думал, все дураки вокруг, что земля плоская, никто ничего не узнает. Да, Ром?

— У меня нет оправдания. В сорок лет развели, как соплю. Ей только деньги нужны и дергает постоянно по всякой фигне. Сегодня ныла, что без таблеток умирает. Я сорвался после детской стоматологии. Думал, сейчас закину ей лекарства и все… Заговорила мать меня. Она это умеет. Даже сейчас не понимаю, что это было вообще? Зашел через порог, как в яму провалился, забыв обо всем.

Теперь Саша повернулась. Посмотрела, как венка пульсирует у него на виске, и капля пота ползет, рисуя зигзаги. Нет сил возмутиться, на обиды лимит закончился. С треском между ними образовался провал — непреодолимо глубокий, с пузырящейся лавой, выжигающей все чувства. Никольский смог оставить и забыть сына. А дальше что?

— Оставайся с мамой, Ром. Мы, как только Слава поправится, уедем обратно… Туда, где наш настоящий дом, где люди родные и понятные. Развожусь я с тобой, Никольский. Без вариантов.

Он смотрел вслед своей хрупкой жене с глубоким отчаянием на лице. Прекрасно понимая, что Саша Донская словами не разбрасывается. Будет развод… То, о чем так грезила его мать и все-таки добилась невольно.

Глава 5

Глава 5

Равнодушно перемещаясь по квартире, Роман то и дело натыкался на вещи, оставленные бывшей женой. Вот ее заколка, а там — сандалик Славки нашелся под диваном. Для этих вещей была коробка, в которую он нырял, если становилось особенно плохо.

Неделю назад пришло на госуслуги сообщение, что они разведены… Сухая формальная отписка. Его красавица жена… Теперь не его. Сын, которого так ждал именно от Сашки, стал бояться собственного папу. После выписки из больницы, Никольский видел его только раз. Слава, заметив отца, прижался к ноге Александры и отвернулся. Он помнил того, кто обещал и не пришел, когда было плохо, кого звал до хрипоты, сорвав голос.

Донская на диалог не шла. Она все мужу сказала и отстранилась. Смотрела сквозь него, словно не было любви, будто Рома стал невидимым. Санька вообще не нуждалась в мужике рядом, она сама сильнее любого из многих.

Приезжали Михаил Донской и Натан. Лицо Ромке бить. Но, когда тот сопротивления не оказал, им стало неинтересно. Обозвали мудачьем и ушли напиваться в ближайший бар. Его с собой не взяли. Сказали, что он — самый дохлый в помете, бракованный… Что бы это ни значило. Под утро заявились ужратые. Едва всю квартиру не разгромили на радостях, что Сашка возвращается. Донской, как куркуль довольный, дочка в лоно семьи поворачивает оглобли. А ты, Ромка, с мамой тут оставайся… Как сам захотел.

— Знаешь, что я нарыл на дорогую Машу Никольскую? М? — дыхнул перегаром старший сводный братец. — У нее еще сын есть от какого-то мужика. Ему двадцать семь лет. В тюрьме сидит, — ткнул ему в грудь пальцем. — Мамка ему передачки возит и ждет, когда он вернется, ненаглядный. Обещала сыночке своему любимому, что у нее все тут на мази. Бизнес есть, бабки будут. Угадай с трех раз, о чем она говорила? — и рассмеялся, как шальной. Только в глазах нет смеха, а слезы навернулись злые. — Машке на тебя всегда было начхать. А ты семью просрал. Вот такие дела, Ромашка.

Уехали названые братья, оставив тошнотворный осадочек. Лучше бы избили до сотрясения мозга.

Солнце уже заходит, накидывая удавку одиночества. Особенно вечером чувствуется боль потери. Хочется запрокинуть голову и завыть протяжно. Точно свихнется скоро…

Кто-то скребется в двери старым ключом. Маманя вытащила уже давно, но Рома обнаружил пропажу и поменял замки. Поскоблившись, ведьма на минуту затихает. Раздается звонок. Первой мыслью идет: не пускать ее. Нехрен в моем доме делать, лапать тут своими загребущими руками все подряд. Трезвон не унимается, настойчиво бьет по нервам.

Еще не открыв, Никольский понимает, что заявилась Мария не одна.

— Проходи, Светочка, — мать оборачивается к губастой дылде и заходит, как к себе домой, присматриваясь жадными глазками.

Роман молча наблюдает за обеими. Подперев стену плечом и скрестив руки, смотрит на незваных гостей.

— Ничего, — поморщившись, заявляет мамаша. — Сделаем ремонт, выкинем хлам. — пинает коробку носком туфли с такой силой, что синий слоник Славки вылетает и забивается где-то под стулом, будто прятаться пытается, чтобы старуха не нашла.

— Светочка, а на кухне техника ничего еще… — гундосит, хлопая полупустым холодильником. — Ее оттереть немного и еще послужит.

— Рома-а-а! Прибрался бы к приходу гостей, — это она ему. С претензией. Бутылки нашла, которыми Мишка с Натаном похмелялись перед отъездом.

— Ты права. Мусор нужно вынести, — мужчина подходит и захватывает тонкое, дряблое горло. Сжав, смотрит ей в выцветшие голубые глаза, ставшие почти прозрачными. Сейчас в них удивление. Панический страх. Не ожидала от своего тюфяка, которого считала практически ручным, такого поведения.

— Или мусор вынесется сам? — рыкнул на нее разъяренным зверем. — Сама свалишь? Мама… И Светочку прихвати. А я тут после вас дезинфекцию проведу. Полную.

На девку даже не смотрит. Слышит только активную чечетку каблуков в сторону выхода.

— Ты пожалеешь об этом, — хрипит, побелев под толстым слоем штукатурки. — Я достану твоего щенка и суку Донскую… Я…

— Еще слово, ма-ма, и я останусь сиротой, — он потащил ее по коридору.

Заплетаясь в ногах, она потеряла туфлю-лодочку с какими-то аляпистыми каменьями. Мычала, выпучив на него рыбьи глаза, пытаясь наманикюренными в красный когтями отодрать с шеи сильную руку.

— У меня связи! Я тебя по миру пущу, — визжала на весь подъезд, радуя всех соседей поздним концертом. — Всех вас закопаю!.

Роман открыл двери, но только для того, чтобы вышвырнуть ее потерянный башмак. Не метился, а все равно попал ей в разинутый рот. Моргнул, сам не понимая, как умудрился… Да и Никольская от шока орать перестала. Ее еще никто так не унижал… Никто, кроме сопляка Мишки Донского. Ему тогда было шестнадцать лет. Пасынок застал Машу за воровством фамильных драгоценностей из сейфа. И уже в шестнадцать был сильнее… Спустил с лестницы так, что едва кости свои собрала и убежала, скуля побитой собакой.

И, как говорится: здравая мысля приходит опосля…

Мать заумирала только после его свадьбы с Александрой. Значит, у нее были планы не на него. Мишенью могла быть Саша Донская и Славка — единственный плюс во всей дурно пахнущей истории. Матери непросто будет дотянуться до жены на ее территории. Но, может же?

Роман вернется в жизнь своей Саши и сына. Пусть где-то рядом, поблизости… Чтобы защитить.

Глава 6

Глава 6

Рома сидел в машине и ждал. Он приехал за час до встречи, первой за последние долгие четыре месяца, что Никольский не видел жену и сына. Крупные капли дождя упали на капот, хотя Яндекс не обещал никакого дождя. Ветер усиливался, и он решил добежать до кафе сейчас, пока непогода не разошлась окончательно.

Роман допрыгал до двери, получив в лицо пару горстей осадков. Встав на пороге, протер один глаз кулаком. Огляделся. Высмотрев свободный столик в углу, занял его. Положил папку с документами на стол. Бумажными салфетками обтер кожаную поверхность хранителя важных бумаг. Снял куртку и повесил на напольную вешалку, стоявшую рядом.

— Что будете заказывать? — подошла женщина средних лет с блокнотом и ручкой.

— Мне черный кофе и какой-нибудь десерт, — выдохнул. Ему было по сути все равно.

— Какой десерт? — в ее руках ручка начала чертить по бумаге.

— В меру сладкий, не приторный, — он поднял на официантку глаза, показывая: не трепли мне нервы, их и так нет.

Но дотошная дамочка, казалось, его не понимала.

— Дайте-ка подумать… У нас такие — все, — рассмеялась дробно, как мужик. Большая грудь ходуном, на которой слева бейдж «Марина» — одно из немногих имен, какое терпеть не мог.