Вот черт. Хватаюсь за голову и мечусь глазами по кухне. Что нужно делать?

— Черт, я не должен был… — падаю на стул рядом с ней и смотрю в окно, где ноябрьский ветер играет с мокрой листвой, закручивая в пружину. — Вера, прости.

Я — безмозглый кретин, поддавшийся слабости и обрушив на нее личную драму.

Она крутит головой и ее всхлипы становятся громче, накрывает ладонями лицо, а мое сердце разрывается болью, которую я ей причинил. Нервы натягиваются тетивой, ведь мой маленький добрый Снеговик плачет из-за меня.

— Я не могу, Егор. Это несправедливо. Мне так жаль, — роняет хрустальные слезинки. Хочу собрать их все до одной, потому что виноват и не имею никакого права быть причиной ее огорчения.

— Вера, — сажусь на корточки перед ней, заглядываю в лицо. Отрываю тёплую маленькую ладошку и беру в свою руку. — Меня не нужно жалеть. У меня всё хорошо, посмотри, — пробую улыбнуться. — Целый дом в моем полном распоряжении, — пытаюсь шутить, но уместно ли? — Не плачь, — утираю большим пальцем уголки ее потрясающих серо-зеленых глаз.

Мой сентиментальный Снеговик. Что ж ты хороший такой?

Мне так нравится, как ты беззаботно и искренне смеёшься. Твой смех — дороже всех заработанных мною наград и побед. Жалеешь меня, когда мне не нужно. Когда все отболело и превратилось в апатичное равнодушие. Только рядом с тобой оно не работает. С тобой просыпаются чувства, укрытые толстым слоем из детской обиды, разочарования и безразличия.

Резко спрыгивает со стула и бросается мне на шею. Крепко обнимает и вжимается хрупким девичьим телом, касаясь пушистыми мягкими волосами моих голых плеч. Это непередаваемое ощущение тепла топит мою выдержку, выдрессированную годами, и я позволяю ей меня пожалеть. Раз ей так хочется. Я знаю, что эта близость от жалости, а не потому, что… Черт.

Но сдобный аромат слишком яркий, слишком аппетитный, чтобы я смог отказаться, поэтому обнимаю девчонку в ответ. Мои руки забираются под вязаный свитер, но находят преграду в виде неплотной ткани то ли футболки, то ли нательной майки. Выдергиваю из джинсов, ощущая невыносимую потребность чувствовать ее тепло, а когда ощущаю под пальцами бархат ее кожи, шумно выдыхаю.

Вера вздрагивает, отстраняется и смотрит мокрыми огромными глазами в глаза, обнимая за шею.

Испугалась.

Не бойся.

Я помню, что в твоих мыслях другой.

— Давай пить чай, Снеговик? — мы сидим на полу, мои руки поглаживают ее худенькую спинку, а ее — мои плечи.

— Давай.

Я не спешу убрать свои руки, а она не торопится встать. Почему?

Рассматриваю белую кожу, пунцовые щеки и манящие губы, умеющие дарить робкие желанные поцелуи. Мой Снеговик в ответ рассматривает меня и больше не плачет. И мне на мгновение кажется, что она ждет того, о чем бессовестно мечтаю все эти дни.

— Прости, — произносим одновременно.

Вера смущенно отводит глаза и забирает тёплые ладошки, обнимая себя руками. Встает и поправляет задравшийся свитер, избегая встречаться глазами.

Надсадно дышу, облокотившись о крепкую ножку стола, болезненно сжимаю кулаки и ругаю себя, что напугал девчонку своими ненужными чувствами и безумными желаниями.

— Эм-м… — поднимаю голову и смотрю на Веру, нервно потирающую руки о джинсы. — Мне, наверное, пора, — неуверенно произносит.

Наверное …

Сбегает …

— Я тебя отвезу, — поднимаюсь и взбегаю по лестнице в свою комнату. Наспех набрасываю плотную черную толстовку и джинсы. Втягиваю едва уловимый яблочный аромат и понимаю, что сегодня я не один ….

30

30

— Илюхина!

Расталкивая сонных студентов, бегу на семинар по высшей математике, поглядывая на время. До начала пары осталась всего каких-то пара минут.

— Илюхина! Вера!

Оборачиваюсь и сдуваю выбившуюся прядь из хвоста. Поправляю очки на носу, которые снова надела вместо линз. Почему-то мне вдруг стало не важно, заметит ли Артем Чернышов под оправой цвет моих глаз или нет.

Приглядываюсь, считая, что разговариваю с ожившим привидением, потому что Альбина Суваева ну никак не может окликнуть Веру Илюхину.

— Оглохла что ли? Очки вторые тогда одень, — закатывает глаза одногруппница. Глубоко вздыхаю. Ну и тупица. Причем тут очки и проблемы со слухом?

— Не одень, а надень. Чего тебе?

— Не умничай, — раздраженно фыркает Суваева. Странно, а почему она одна? Где же ее хозяйка? — Тебя в деканат вызывают.

— Зачем? — удивляюсь. Я уже до начала пар успела там побывать. Опять, что ли, студенческую конференцию хотят на меня повесить?

— А я почем знаю? Деканат передо мной не отчитывается.

Снова смотрю на время.

Елки-иголки!

«Ой, ничего с деканатом не станется, после семинара забегу».

— Хорошо. Зайду позже, — разворачиваюсь, чтобы уйти, но Суваева ловко впивается мне в предплечье, не позволяя сделать ни шага.

— Куда? Срочно, Илюхина. Просили зайти срочно, — чеканит по словам Альбина.

Да что там такого срочного?

Слышу, как звенит звонок на пару, а я стою и решаю, что же мне делать дальше.

— Ладно. Передай Варягину, что меня вызвали в деканат, — подумав добавляю. — Пожалуйста.

— Без проблем, — слишком уж охотно соглашается одногруппница.

Собираюсь стартануть с места, как слышу в спину:

— Методички-то отдай, — оборачиваюсь и смотрю на кивающую в сторону охапки пособий, зажатой в руке.

— Точно! Возьми, — как же я могла забыть про методические пособия Варягина для нашего семинара?

Передаю Суваевой брошюрки и пулей несусь в деканат.

Перепрыгиваю через ступеньки, на ходу поправляя белую рубашку, выбившуюся из джинсов. Стучусь и просовываю голову в дверной проем:

— Можно? Здравствуйте! — приветствую секретаря деканата еще раз. Неприятная такая женщина. Вечно сидит с таким деловым видом, будто она не печати в зачетках шлепает, а кандидатскую проверяет. — Мне передали, что вы просили меня зайти.

Женщина приспускает очки на кончик носа и смиряет меня недовольным взглядом.

— Ты же уже заходила, Илюхина, — фыркает секретарь. — С памятью проблемы?

— Мне так сказали, — огрызаюсь я. Да что они сегодня с дуба рухнули? Одна глухой обзывается, другая — беспамятной оскорбляет.

— Ничего не знаю. Никаких указаний не поступало на счет тебя, — теряя ко мне интерес, женщина берется за печать и снова шлепает по кипе бумаг.

— Может Ольга Анатольевна вызывала? — бросаю кроткий взгляд на дверь нашего декана Института.

— Илюхина! Ольга Анатольевна уехала в Министерство, — рявкает. — Ты отвлекаешь меня от работы.

— Извините, — повесив нос, выхожу из деканата.

* * *

— Иван Борисович, можно? — в аудитории подозрительно тихо.

— Проходите скорее, Вера, — сквозь зубы проговаривает Варягин. Что это с ним? — Давайте методички.

— Методички? — останавливаюсь напротив преподавательского стола и замираю. — Какие методички?

— Вера! Методички, которые я вас просил на кафедре взять. Что с вами происходит, Илюхина?

Слышу, как за спиной хрюкают голоса одногруппников.

— Я же их передала, — непонимающе мямлю преподавателю.

— Правда? — удивляется Иван Борисович и складывает руки на груди. — И где они по-твоему? — показывает на стол, на котором действительно ничего нет точно так же, как и на партах моих одногруппников.

Хрюканье перерастает в открытый смех, а я, заливаясь краской, смотрю на улыбающуюся Альбину и ядовитую физиономию Карины.

— Мало того, что вы опоздали на пару, так еще срываете занятие, Илюхина! — гневно рокочет преподаватель.

Господи, мне так стыдно. Хочется потеряться в тумане, раствориться в этом удушающем воздухе, чтобы меня не искали и забыли о моем существовании.

— Меня вызывали в деканат. Я просила Суваеву Альбину передать…

Но договорить я не успеваю, потому что вся аудитория взрывается неистовым хохотом. Я не понимаю, что происходит, когда бегаю глазами по лицам смеющихся надо мной одногруппников. Иван Борисович стоит, сложив руки на груди, и порицающе разглядывает мои пунцовые щеки.

— То есть теперь туалет у нас называется деканатом? — выкрикивает Карина.

— Иван Борисович, — с последней парты орет одногруппник, — так может Илюхина все методички истратила вместо туалетной бумаги?

Любой человек хоть раз в своей жизни обжигал палец. Так вот я себя чувствую, будто меня бросили в огненный бурлящий котлован с помоями.

Смотрю на довольные лица Дивеевой и Суваевой, в которых бьет ключом торжество и ликование. Эгоцентричные, малодушные, озлобленные гиены, притворяющиеся грациозными ланями, сколько же в вас яда? Унижение — наилучший вид их собственной гордости. Они гордятся своей подлостью, считая, что, растоптав и унизив человека — это круто, забывая о том, что стремление возвыситься заканчивается стремительным падением вниз.

Целую неделю я жила, наивно полагая, что Карина давно забыла те глупые фотографии с вечеринки и сплетни, слепленные из воздуха. Но месть оказалась горячей на столько, что моя кожа плавится от стыда и позора.

Чувствую, как в уголках скапливаются капельки соли, готовые прорвать платину моей выдержки и терпения. От душевной дрожи не слышу собственного дыхания. Я что, не дышу?