Глава 30 Леви
Глава 30
Леви
ИНОГДА СОБЫТИЯ
НЕВОЗМОЖНО ПРЕДУГАДАТЬ
Когда я добрался до нее, когда она вырвалась и ушла под воду… Давно уже я не испытывал такого ужаса. Я был разъярен! Потому что она ради чего-то полезла в озеро, хотя не умеет плавать.
Если бы знать, ради чего! Это выглядело как обычная бумага.
В глазах у нее печаль. Рассказала бы она мне, если бы могла?
– Это бумага? Ты жгла бумагу?
Она поджимает губы, секунду раздумывает, затем на ее лице появляется виноватое выражение, и она опускает взгляд, теребя шнурок спортивных брюк, которые ей слишком велики.
Ханна такая противоречивая!
– У тебя волосы всегда были сине-черными?
Я сдерживаю желание протянуть к ней руку, чтобы накрутить на палец прядь ее волос.
Проходит несколько минут, за это время из палатки к нам выходит Мо. Кто знает, что еще делал этот шельмец. Спал, ел, спал. Он укладывается рядом с нами и принимается вылизывать шерсть.
Краем глаза вижу, как Ханна мотает головой. Нет. Нет, они не всегда были такими.
У меня голова идет кругом, это похоже на начало без конца. После каждого ответа возникают десять новых вопросов. Как быть?
Отвернувшись от Ханны к костру, опускаю руки на колени.
– Пиа показала мне, как проще. Если ни на кого не смотреть и никого не видеть, то выговориться легче. Так и есть. По крайней мере, для меня.
Я смотрю на огонь, стараясь не замечать Ханны.
– Моя семья всегда была сложной. Мама не сумела наладить свою жизнь и наши тоже. У нас с Томом разные отцы, схожесть лишь в том, что мы оба не знаем, кто они. У мамы была проблема с наркотиками, – я неодобрительно соплю. – Кто знает, может, есть и сейчас. Она притащила эту дрянь в дом, а Том нашел. В какой-то момент подсел и он. Я был слишком мал и слишком глуп, не понимал, что происходит. Только видел их постоянные ссоры, видел хаос в нашей квартире, я был мальчишкой, который никого не мог позвать в гости.
Всплывают воспоминания, но я не обращаю на них внимания.
– Постоянно приходили и уходили какие-то чужие дядьки, вероятно, сутенеры или дилеры. Я до сих пор этого не знаю. Иногда они приходили и по другому поводу. Они не особо… скромничали, – не могу сдержать горькой улыбки, качаю головой, думая об этом.
– Однажды Тома застукали, и к делу подключилось управление по делам несовершеннолетних. Мне было двенадцать. Меня отдали в детский дом, мать под суд, Тома, насколько мне известно, на несколько лет отправили в колонию для несовершеннолетних. Я не много чего уловил тогда, был слишком… в невменяемом состоянии, и – управление связалось со «Святой Анной». С тринадцати лет я живу там. И никогда больше ничего не слышал о них обоих.
Я не заметил, как Ханна подсела ближе, поэтому вздрагиваю, когда ее рука ложится на мою. Обернувшись, я успеваю увидеть, что по щеке у нее ползет слеза, которую она решительно стирает. Она легонько пожимает мне руку, встает, и по колыханию спортивных брюк видно, что у нее дрожат ноги.
Я не понимаю, что она собирается сделать.
Глаза у нее остекленели, она смотрит на меня умоляюще, но о чем она просит?
Медленно наклонившись, стягивает сперва левый носок, а затем правый. Затем следует левая штанина, она закатывает ее все выше и выше, пока свет от костра не падает на ногу. Она подворачивает брюки до колена.
У меня перехватывает дыхание. Я не верю своим глазам или не понимаю того, что вижу.
Ханна продолжает, закатывает брюки и с другой стороны, и я, не сдержавшись, тяжело вздыхаю и тихо чертыхаюсь от потрясения.
Ханна, осторожно выпрямившись, делает еще шаг в сторону костра и не знает, что делать с руками. Она без конца заламывает их, сжимает в кулаки и опускает снова.
Ее ноги. Раньше я не приглядывался, а теперь понимаю тот момент в хижине. Я должен был закрыть глаза, потому что она не хотела, чтобы я увидел то, что она мне сейчас показывает.
Рубцы, кажется, еще нестарые, они розовые и похожи на мозаику, которая тянется по коже своеобразными линиями. На правой ноге хуже. И могу поспорить, что сзади линии продолжаются.
– Ожоги, – шепчу я, и голос мой звучит хрипло. Во рту пересохло, глотнуть как следует не получается.
Отвести взгляд от ее ног тяжело, но я делаю это. Опять гляжу ей в лицо, которое она закрывает руками.
Я встаю, иду к ней и снова усаживаю рядом с собой.
– Ханна, – тихо говорю я. – Пожалуйста, посмотри на меня.
Ее все чаще сотрясают беззвучные рыдания, и я не выдерживаю, отвожу ее руки от лица, удерживаю в своих, и… она плачет. Она страдает. У меня в голове элемент за элементом складывается пазл, пусть даже нескольких деталей и не хватает. Пока достаточно этих.
Я просто кладу руку ей на затылок и притягиваю ее к себе. Она без сил приваливается ко мне, а я, обнимая, поддерживаю ее.
– Тебя зовут Ханна, это твой первый год в «Святой Анне» и ты любишь кошек, – шепчу я в ее волосы. – Твою сестру-близнеца звали Иззи. Ты потеряла ее… во время пожара.
Ханна кивает.
Глава 31 Ханна
Глава 31
Ханна
ПОЛУПРАВДА – ТОЖЕ ЛОЖЬ
Все опять поднимается во мне – боль, беспомощность, страх. Это так больно! Я бы хотела вырвать их из себя заодно с чувством вины, я бы хотела выбросить их, повернуться и уйти.
К сожалению, не получается.
Вместо этого я сижу разбитая, плача на груди у Леви. Он крепко держит меня, незнакомый мальчишка, уже не настолько, но все же достаточно незнакомый.
Леви рассказал мне свою историю, а я подумала о его словах на озере, когда тайком слушала, как он играет на гитаре.
Ход оставался за мной. Для каких-то вещей не бывает подходящего момента. Иногда, чем дольше ждешь, тем хуже становится. Никогда нельзя быть уверенным – но можно решиться.
Я решилась. На искру. На то, чтобы отдать. На кое-что личное. На шаг вперед вместо шага назад. Для Иззи и для себя.
К счастью, только потом понимаешь, какую боль это может принести, иначе никогда бы не отважился.
В последние месяцы я сама себя поддерживала, и это не особо хорошо удавалось. Теперь меня поддерживает Леви, и результат не лучше. Разница в том, что я больше не одна. Переносить разрушение становится легче.
Слезы наконец высыхают, огонь потихоньку гаснет, становится меньше, треск – тише, ночь – темнее. Мо громко мурлычет, но не утешает меня. Возможно, радуется, что на сегодня может снять с себя эту обязанность.
Пальцы болят, их свело судорогой, потому что я так сильно вцепилась в толстовку Леви. Его теплая ладонь лежит на моем затылке, а другой рукой он обнимает меня, крепко держит, и я ощущаю головой его подбородок. Стук его сердца успокаивает.
Нехотя поднимаю голову и заглядываю ему в лицо. Я так близко от него, что, если бы захотела, могла бы сосчитать все веснушки.
Я ищу ответы. Он сочувствует мне? Не находит ли он вид моих ног отвратительным – или меня саму?
Рука Леви отпускает мой затылок, и он заправляет мне за ухо прядь волос, где она не удерживается, потому что слишком короткая. Он вытирает у меня на лице последнюю слезинку.
– Оставайся здесь. Не трогайся с места, – настоятельно просит он, встает и идет в свою палатку.
Без Леви мне вдруг становится холодно, руки покрываются гусиной кожей.
Леви исчезает в палатке, и мне не видно, что именно он там делает. Но не проходит и минуты, как он возвращается со спальником в руке и полностью расстегивает молнию, чтобы сделать из него одеяло.
– Значит, так, – говорит он, остановившись напротив меня. – Не знаю, как ты на это посмотришь, но у нас есть две возможности. Первая: ты идешь к себе в палатку, а я – к себе, и мы сейчас говорим друг другу «спокойной ночи». А другая: мы просто остаемся здесь. Дождя не обещали, даже если бог троицу любит, – он улыбается, и я тоже готова улыбнуться. – Этой ночью мне бы не очень хотелось оставаться одному.
Его признание выбивает меня из колеи. Нет, я тоже не хотела бы оставаться одна.
Я беру покрывало, что уже и так лежит поверх расстеленного, и делаю из него большую подушку. Леви гасит факелы и ложится рядом со мной. Мы накрываемся спальником и смотрим в небо. Оно полно звезд, оно ясное и бесконечное. Небо уже давно не было таким прекрасным, как в это мгновение.
Вдруг Леви, подняв руку, показывает пальцем вверх, и я еще успеваю увидеть ее. Упавшую звезду.
Иззи.
– Загаданное желание никому нельзя выдавать. Но тут ты в безопасности.
Пихаю его, делая вид, что это вовсе не остроумно. Но это остроумно. Леви превращает мое молчание во что-то нормальное.
– Я загадал, чтобы ты когда-нибудь назвала меня по имени. Чтобы ты встала передо мной и сказала: «Привет, Леви». А я бы ответил: «Привет, Ханна! Какие мы сегодня, однако, разговорчивые».
Он тихонько смеется, но я понимаю, что говорит он совершенно серьезно. Я разочарую его, и ничего с этим не поделаешь.
Мы лежим целую вечность, я слушаю, что говорит Леви, или мы просто молча разглядываем звезды. Мо разлегся на наших ногах, костер потух, прогорают лишь последние угольки. Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Не хочу опять возвращаться ко всему, что разрушает меня. К воспоминаниям, письмам и себе самой. Больше всего к себе самой.