Теперь она не краснела и не заикалась, и Джонни вдруг впервые задумался о том, действительно ли ей так уж хотелось, чтобы он ее поцеловал. Может, она его просто боялась. Может, так и было все это время. Может, ею владела не страсть, а страх. От этой мысли ему стало неловко, и он сразу решил, что в порядке наказания прочтет книгу от корки до корки и хорошо напишет работу. В голове у него прозвучали слова, которые он сказал Мэгги: «За каждым злодеем стоит женщина, не сумевшая его остановить». Он не хотел быть злодеем. Он прочтет книгу. Где-то в глубине сознания возникла догадка, что Мэгги бы им гордилась. Отмахнувшись от этой мысли, он вышел из класса, оставив бедняжку мисс Баркер в покое.
* * *
Книга оказалась совсем не плохой. Да что там, она ему понравилась. История о неудачнике, который превратился в героя, совершенно его заворожила. Он даже стал представлять себя на месте Сиднея Картона, отдавшего свою жизнь ради спасения другого человека, того, кого он счел куда более достойным. Он по собственной воле взошел на гильотину. Бог мой, как же ему было страшно, подумал Джонни, поеживаясь. Но, с другой стороны, все закончилось быстро – и наверняка безболезненно. Интересно, а сам он смог бы так? Смог бы он отдать свою жизнь за другого человека?
Джонни долго и сосредоточенно думал об этом. Он дочитал книгу и сжимал ее в руках, будто снова и снова вслушиваясь в ее последние страницы. Сколько он себя помнил, он всегда был главой семьи, тем, кто оберегает покой своих близких. Джон Кинросс – старший, его отец, давно и бесследно исчез. Никто не знал, куда он подевался, а Джонни его даже толком не помнил и потому не скучал по нему. Раньше он даже сомневался, что Билли – тоже сын Джона Кинросса. Долли дала обоим сыновьям фамилию, которую сама продолжала носить, и этого было для Джонни вполне достаточно. Билли был его братом, и неважно, от одного отца они родились или нет. Да, ради Билли он готов отдать свою жизнь.
А ради Мэгги? Этот вопрос, заданный назойливым внутренним голосом, застал Джонни врасплох. Он даже застонал, и от этого звука Билли, спавший на узкой кровати в их общей комнате, заворочался во сне. Джонни швырнул книгу через всю комнату, так сильно, что переплет треснул от удара о стену. Билли сел на кровати с таким видом, словно ему врезали по лицу, а потом как ни в чем не бывало снова лег и уснул. Джонни улыбнулся, глядя на брата, на его спутавшиеся волосы и заспанное лицо. Когда Билли был без очков, то очень походил на себя самого в раннем детстве. От этого у Джонни что-то сжималось внутри – как у родителей, которые вдруг замечают, что малыш, которого они так любили, превратился в иное, новое существо.
Джонни вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным – не только потому, что его опечалила мысль о безвозвратно убегающем времени. Дело было в Мэгги. В Мэгги, которая бесследно исчезла. В Мэгги, которая не оставила ни телефона, ни адреса. В Мэгги, которую он никак не мог выбросить из головы. Он видел ее во сне, и она смеялась над ним, и темные волосы волной падали ей на плечи, и она двигалась уверенно и ловко, в такт ему самому, и они танцевали в спортзале, а потом под луной, на пляже, и сон всегда обрывался, прежде чем он успевал снова ее поцеловать.
Шериф Бэйли поговорил с Лиззи Ханикатт. Та отвечала ему неопределенно, как порой делают дети: сообщала что-то, казавшееся полезным, а следующей же фразой отрицала только что сказанное. Ясно было одно: они с Мэгги были знакомы, она действительно помогла ей умыкнуть машину их домработницы, но не знала, где Мэгги теперь.
Еще шериф поговорил с мистером Эндрю Расселлом, его женой и дочерями, Кэти и Ширли. В последнее время к ним не приезжали с визитом родственники, к тому же родственниц по имени Мэгги у них вообще не было. Получалось, что Мэгги состряпала эту историю на ходу. От этого открытия Джонни даже стало чуточку легче. К тайне ее исчезновения теперь добавилась тайна ее происхождения, и потому он поверил, что она покинула его по собственной воле и ничего плохого с ней не случилось.
Во всем штате Техас за последнее время не пропало ни единой девушки. Судя по всему, Техас вообще очень нравился девицам пятнадцати – двадцати лет, поскольку все они прилежно сидели по домам ровно в то время, когда в Ханивилле гостила Мэгги. Шериф сказал, что составил заявление о пропаже, но потом отозвал его и больше ничем не может помочь. И добавил, что поиски Мэгги чем-то напоминают ему охоту на призрака.
* * *
Учеба закончилась. Джонни добился своего. Ему выдали аттестат, который он честно заработал… по крайней мере, бóльшую часть оценок. Остальные ему обеспечило обаяние, но за итоговую работу по «Повести о двух городах» он получил высший балл, а это чего-то да стоило. Наступило новое время – одновременно и лучшее, и худшее в его жизни. Он обрел свободу. Не было больше ни школы, ни учителей, ни назойливого директора Маршалла. Он мог с утра до ночи работать у Джина и тратить все свое время на то, что любил больше всего на свете. «Будем чинить тачки и шататься по барам», – объявил Картер, когда они обнимались и хлопали друг друга по плечу после официальной церемонии. Картер вопил и свистел от радости, и Джонни на миг представил, что так все и будет: он станет чинить машины и ходить по барам, пока не состарится. И тогда он испугался.
Джонни не был уверен в том, что ему больше ничего в жизни не нужно. Ясное дело, он никуда не денется, пока Билли не выпустится из школы. А еще нужно проследить за тем, чтобы мама не втрескалась в очередного плохого парня и не попала в беду. Но что потом? Может, его ждет огромный неизведанный мир? В котором живет Мэгги – где-то там, далеко за пределами его собственной ограниченной жизни? От этих мыслей ему стало так тоскливо, что он сбежал с праздника в честь окончания школы и поехал к водохранилищу, решив, что будет бросать в воду камни, а потом заснет прямо на песке. Летом он часто ночевал там, у воды. И вот теперь лето перевалило за половину, и август обжигал ему лицо своим знойным, нетерпеливым дыханием, и он снова приехал к водохранилищу. Приехал прямо из мастерской, скинул обувь и, не раздеваясь, запрыгнул в воду, ища спасения от жары. А потом лег на песок и стал представлять себе, как танцует с Мэгги.
Он выкрутил радио в машине на полную громкость, прямо как в ночь после выпускного бала, и теперь слушал, как все тот же ведущий ставит те же самые песни, и смеялся над тем, что вдруг стал таким сентиментальным. Он, Джонни Кинросс, который легко мог завлечь куда угодно любую девчонку, сидит в одиночестве, тоскуя по девушке, которую и видел-то всего один раз.
Ведущий – заядлый любитель музыки – представил новую песню, и Джонни вздрогнул и сел на песке, едва из динамиков донеслись первые звуки. Он слушал, чувствуя, что ровным счетом ничего не понимает. Прежде он никогда не слышал эту песню, иначе запомнил бы ее – хотя бы из-за названия.
Но это была ее любимая песня. Та самая, которую Мэгги ему назвала. Как эта песня могла быть ее любимой, если ее записали только сейчас? Она сказала, что песня не новая, но лучшей песни о любви она не слыхала. Не новая? Но ведущий сказал, что она звучит впервые…
– Что за черт, Мэгги? – заорал Джонни. Его голос злым эхом отскочил от гладкой поверхности воды и вернулся обратно. – Это все какая-то полная ерунда! Где ты?!
Он вскочил и что было сил швырнул в озеро камень. Ему захотелось разрыдаться, и он вдруг понял, что до смерти злится, и ровным счетом ничегошеньки не понимает, и больше не хочет сидеть у водохранилища и разговаривать с волнами. Он подхватил свои сапоги, сунул в них ноги, метнулся к машине, выключил радио, завел мотор. А потом резко развернулся и помчался обратно в город, и жаркий летний воздух свистел за открытыми окнами и мешался с яростным жаром, что кипел у него в груди.
Джонни свернул к «Солоду» и вздохнул. Ему не хотелось ни с кем встречаться, да и одет он был не для походов по дайнерам. Одежда уже просохла в августовском зное, но вся затвердела и покрылась коркой песка. Да и волосы наверняка здорово спутались. Он пригладил их рукой, вытащил из заднего кармана расческу и постарался хоть немного привести себя в порядок. Может, он и не хочет ни с кем встречаться, но компания ему не помешает, а «Солод» – не худшее место, чтобы повидаться с ребятами. Можно заодно и маму проверить.
Мать сказала ему, что порвала с мэром. Мэр Карлтон, отец Роджера, был таким же складным красавчиком, как и его сын, только беззлобным. Долли Кинросс сказала, что мэр был к ней добр, а еще что ему одиноко, что он несчастен и что «ничего такого не было, Джонни!». А потом с оскорбленным видом уставилась на него, картинно уперев руки в бока.