— Иногда мы не сразу видим, что решение правильное. Но потом… потом понимаем, что это уберегло нас от худшего.

Я молчала, а он мягко продолжил:

— Я не говорю, что ты должна любить его, Ева. Но… не стоит отталкивать то, что может дать тебе будущее.

Его слова звучали как забота, но я чувствовала в них стержень — твёрдый и направленный туда, куда он хотел меня подтолкнуть.

Я кивнула Астахову, делая вид, что приняла его слова, но внутри уже думала о другом.

Не о свадьбе. Не о Савелии.

О дневнике.

Операция «найди дневник» — так я мысленно назвала это ещё утром.

И это было сейчас важнее всего.

Ночь встретила меня тишиной, в которой даже собственное дыхание казалось громким. Я вышла из комнаты босиком, чтобы половицы не выдали каждый шаг.

Внизу всё спало.

На тумбочке в коридоре — связка ключей. Я взяла их осторожно, стараясь не звякнуть металлом.

Холодная латунь ложилась в ладонь, как обещание.

Дверь на улицу скрипнула, но я тут же замерла, прислушиваясь.

Тишина.

Сад в темноте был не просто тихим — он был чужим.

Каждый куст казался выше обычного, каждая тень — плотнее. Луна лишь изредка пробивалась сквозь рваные облака, и от этого дорожка к сараю выглядела как коридор, ведущий в чёрную пасть.

Я шла быстро, но в груди уже тянуло от напряжения.

Если кто-то выйдет сейчас на крыльцо, я не успею даже спрятаться.

Сарай стоял в дальнем углу, темнее самой ночи. Замок холодил пальцы, и ключ застрял в скважине так, будто сопротивлялся.

Щелчок прозвучал слишком громко.

Внутри пахло влажным деревом, пылью и чем-то медовым, прелым.

Воздух был тяжёлый, неподвижный, словно за годы он сросся со стенами.

Я начала с углов — двигала ящики, задирала крышки старых сундуков, заглядывала под полки. Пыль забивалась в горло, паутина липла к волосам.

Каждая доска под ладонью казалась подозрительной — я стучала по ним, пытаясь уловить пустоту.

Время тянулось, как вязкая патока.

Чем дольше я искала, тем громче становилось собственное дыхание.

В какой-то момент я присела, заглянула под стол и ударилась головой о перекладину. Выругалась про себя, потёрла лоб… и тогда заметила.

Она была там всё это время.

На полке прямо напротив двери.

Старая, тёмная, с ободранными краями.

Дневник.

Я замерла, как будто боялась спугнуть.

Сотни раз в жизни я проходила мимо этой полки. Никто никогда не замечал эту тетрадь. И теперь я понимала почему — она лежала так просто, так нагло на виду, что мозг автоматически вычёркивал её из списка «подозрительных вещей».

Словно мама знала, что самый лучший способ спрятать — это положить на самое очевидное место.

Я протянула руку — и в груди сжалось так, что на секунду перехватило дыхание.

Дневник был холодным, будто впитал в себя всю сырую ночь. Кожа обложки обтёртая, с мелкими царапинами, запах старой бумаги и пыли ударил в нос.

В голове вертелись слова из письма: я спрятала дневник достаточно глубоко, чтобы они его не нашли.

Я знала, о ком она говорила.

Не просто «люди» — те, кто годами плёл паутину вокруг нашей семьи. Те, кто убрал маму так, что это назвали несчастным случаем. Те, кто теперь сидит за одним столом с моим отцом и говорит тосты о «доверии».

Они могли быть кем угодно. Слугой, соседом. Тем, кто подаст тебе чай или откроет дверь.

И если дневник попадёт к ним — всё, что знала мама, исчезнет. Или хуже — обернётся против меня.

Я прижала тетрадь к груди и на секунду закрыла глаза, прислушиваясь.

Тишина. Но за этой тишиной всегда пряталось что-то.

В последнее время я часто ловила себя на мысли, что меня преследуют. Не прямо — не шаги за спиной и не тень в окне. Но везде было это ощущение: чужие глаза.

На лестнице. У калитки. Даже в зеркале машины, когда я уезжала к Астахову.

Я выпрямилась и глубоко вдохнула.

Назад в дом. Быстро. И так, чтобы никто не увидел.

Я бесшумно поднялась по лестнице, каждый шаг казался громче, чем удары сердца.

В коридоре — темно, только полоска лунного света скользит по полу.

Дверь в мою комнату закрылась за мной почти без звука.

Я щёлкнула замком, задернула шторы и села на кровать, всё ещё сжимая дневник так, будто он мог вырваться.

Кожа обложки была шероховатой, под пальцами чувствовались вмятины от старых записей.

Я раскрыла его — и запах бумаги ударил в память чем-то из детства.

Первая строчка, жирная, выведенная рукой моей матери, глянула на меня, как приговор:

«Я ненавижу своего мужа.»

Глава 25. Ева

Глава 25. Ева

Пальцы дрожали, когда я перевернула страницу.

Чернила кое-где были размазаны, как будто её рука дрожала, или слёзы падали на бумагу.

« Меня выдали за него так же, как продают дом или землю. Без моего согласия. Без моего слова.

Родители сказали, что это лучший союз для семьи. Они улыбались, когда он пожал мне руку. А я в тот момент уже знала — этот брак станет моей тюрьмой. »

Я сглотнула и перевернула следующую страницу.

« Он холоден. Как лед, который никогда не тает. Смотрит сквозь меня, как будто я предмет интерьера, который ему не нравится, но который нельзя выбросить.

Он груб. Не словами — тоном, жестами, своим равнодушием. Иногда молчание режет сильнее крика.

Мне казалось, что я смогу заслужить его внимание, что-то в нём разбудить. Но чем дольше мы вместе, тем больше я понимаю — там, внутри, ничего нет. »

Я ощущала, как внутри растёт тяжёлый ком — злость, страх, и что-то ещё, похожее на горечь.

« Этот брак — как медленный яд. Он не убивает сразу. Он просто каждый день отнимает у тебя чуть-чуть. Силы. Веру. Себя. »

Я отложила дневник на секунду, прижала ладонь к губам.

Мне стало холодно. Даже здесь, в своей комнате, за закрытой дверью.

Я снова опустила глаза на страницу. Почерк в этой части был неровным, будто она писала быстро, боясь, что кто-то войдёт.

« Он заставляет меня спать с ним. Говорит, что я должна подарить ему ребёнка, наследника.

Я не хочу. Мне ребёнок не нужен. Тем более — от него.

Каждый раз, когда он прикасается ко мне, у меня внутри всё сжимается в узел. Мне кажется, я схожу с ума. »

Я почувствовала, как ногти впились в кожу ладоней.

Слова перед глазами превращались в образы — и мне хотелось вырвать эти страницы, сжечь их, чтобы они никогда не существовали.

« Я боюсь засыпать рядом с ним. Я боюсь просыпаться рядом с ним. В этой спальне нет тепла, нет даже тени нежности. Только обязанность. И ледяная стена. »

Мне стало трудно дышать. Я знала, что мама была несчастлива… но не до такой степени.

Каждое предложение резало, как нож.

Страница за страницей, пока глаза не наткнулись на новые строки. Почерк стал ещё резче, будто каждая буква — это царапина на бумаге.

« Я беременна .»

Я замерла, чувствуя, как сердце ударилось где-то в горле.

« И теперь я боюсь не только за себя, но и за ребёнка.

Я не хочу, чтобы она появилась в этом холодном, черством доме.

Здесь нет места для смеха. Здесь нет места для тепла. Здесь только правила, сделки и люди, которые улыбаются, пока точат ножи за твоей спиной. »