Не мужчин. Не просто хищников. А людей, для которых нет границ, нет морали, нет человеческого.

Они переступят через кого угодно. Через меня. Через любого, кто встанет на их пути.

И я вдруг поняла — я не исключение, я просто красивая фигурка в их игре.

Они не любят меня. Они меня контролируют.

Каждый мой шаг. Каждый вдох. Каждую секунду моего дня.

Виктор сказал Александру не выпускать меня из поля зрения.

И этим подписал ему приговор.

Я видела их взгляды, эти холодные, пустые глаза — им не понравилось, что у меня есть кто-то, кто может быть на моей стороне.

И они сделали то, что делают всегда — уничтожили.

Всё произошло быстро.

Слишком быстро.

Подстава. Ловушка. Виктор вызвал полицию, и теперь, возможно, его посадят.

Этот человек не виноват ни в чём.

Он просто оказался рядом со мной.

И это стало его ошибкой.

Я понимаю, что сама привела его к краю.

Я — магнит для беды.

Я — их игрушка. Их кукла, которую можно дергать за ниточки, манипулировать, закрывать в золотой клетке, пока они решают, что со мной делать.

Александр был лучшим охранником, что у меня когда-либо был.

Тихий, внимательный.

Возможно… мой единственный компаньон в этом проклятом доме.

Он смотрел на меня так, как никто не смотрел — не как на собственность.

А как на женщину. На человека.

И теперь его нет.

И я впервые боюсь так сильно, что руки дрожат, пока я пишу это.

Потому что знаю — если они смогли сделать это с ним, они могут сделать это и со мной.

И никто даже не узнает."

Я подняла взгляд от страниц и увидела его лицо.

Вадим стоял, опершись ладонями о край стола, и просто… молчал.

Его глаза бегали по строчкам, потом — на меня, потом снова на дневник.

Впервые за всё время я увидела в нём не холод, не ярость, а что-то другое — шок. И, возможно… растерянность.

— Вадим… — тихо позвала я, но он не отозвался.

Он перелистнул страницу, но пальцы дрожали, и я знала — он читает, но в голове его сейчас что-то ломается.

Его губы чуть приоткрылись, словно он собирался что-то сказать… но не смог.

— Ты… — начал он, но замолчал, будто слова застряли где-то в горле.

Я видела, как напряглись мышцы на его челюсти, как он тяжело сглотнул.

Это был не тот Вадим, который привык держать всё под контролем.

Сейчас он выглядел так, будто кто-то выбил из-под него землю.

— Я не знаю, что… — наконец произнёс он и резко выдохнул, отводя взгляд в сторону. — Чёрт…

Я медленно потянулась к дневнику, к той части, где между страницами что-то шуршало.

— Это ещё не всё, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал почти чужим.

Вадим перевёл на меня взгляд, в котором смешалось всё — настороженность, злость, любопытство.

Я достала сложенный пополам лист и развернула его.

Нет… не лист. Фотографию.

Его глаза сузились, когда он понял, что видит.

На снимке — мама.

Молодая, красивая, с улыбкой, которая всегда казалась мне неприступной.

Рядом — Астахов. Не такой, как сейчас: моложе, с мягче очерченными чертами, но уже с тем внимательным, опасным взглядом, который прожигает насквозь.

И ещё один — Савелий Троицкий. Молодой, слишком молодой, с хищной ухмылкой, и его рука лежала на талии моей матери так, будто он имел на это право.

Их поза… она была слишком близкой, слишком интимной.

Слишком такой, о которой нельзя просто сказать «друзья».

Я подняла глаза на Вадима.

Он не мигая смотрел на фото, и я почти слышала, как в его голове перемешиваются догадки, воспоминания и подозрения.

Мышцы на его челюсти снова напряглись, а пальцы сжались так, что костяшки побелели.

— Ева… — его голос стал низким, почти рычащим. — Что, блядь, это значит?

Глава 29.Вадим

Глава 29.Вадим

Я никогда… никогда, блядь, не мог представить, что увижу такое.

Не в кошмарах, не в самых грязных догадках.

Я стоял, вцепившись в край стола так, что доска под пальцами хрустела.

Перед глазами — это чёртово фото.

Её мать. Астахов. Савелий, мать его, Троицкий.

И не просто рядом — а так, будто между ними не границы, не приличия, а общая постель и слишком много тайн.

В голове гул стоял, как от выстрела в упор.

Я пытался найти хоть одну логику, хоть одну нитку, за которую можно потянуть, но их было слишком много, и каждая вела в дерьмо.

Астахов — ладно, он из тех, кто всегда влезает туда, куда не просят. Но Савелий? Савелий, блядь, в этой картинке?

Он же… он же сейчас сука, должен быть на другом конце поляны, под прицелом. А выходит, что он был в центре этого всего задолго до меня.

Я никогда не любил чувствовать себя пешкой. Но в эту секунду — я почувствовал именно это.

Кто-то двигал мной всё это время.

Кто-то знал больше, чем я.

И, похоже, этот кто-то — женщина, которая сидит напротив и держит эту фотографию, как чёртову гранату без чеки.

Я поднял глаза на Еву.