Чернила в нескольких местах расплылись — то ли от слёз, то ли от капель воды, попавших на страницу.

« Я мечтаю сбежать. Но он следит за каждым моим шагом. Я даже не знаю, кому могу доверять. Возможно, никому. »

Я оторвалась от текста, чувствуя, как горло перехватывает так, что невозможно вдохнуть.

Эти строки словно шагнули ко мне через годы — и ударили прямо в грудь.

Следующая страница начиналась иначе. Почерк стал мягче, линии плавнее, как будто рука писала под влиянием совсем других чувств.

« Сегодня, наверное, самый счастливый день в моей жизни.

Я родила прекрасную дочь. Такую красивую, милую…

Хоть я и не хотела ребёнка, теперь я думаю — как я могла жить без неё? »

Я чувствовала, как строчки обнимают меня сквозь время. Мама словно говорила это сейчас, шёпотом, прямо в ухо.

Но теплу не дали продлиться. Дальше почерк вновь стал резким, почти злым.

« Виктор расстроен мной.

Сказал: ‘Ты даже нормально наследника родить не можешь.’

Он даже не посмотрел на неё. Для него это не ребёнок. Это ошибка. »

Я моргнула, но буквы всё ещё плыло перед глазами.

От этих слов на страницах веяло той же ледяной пустотой, что и от его взгляда сейчас.

« Он контролирует всё. Даже то, как я должна держать ребёнка.

Говорит, что я слишком много беру её на руки, что избалую.

Что слуги должны заниматься её кормлением, а я должна ‘прийти в себя’.

Я не могу отдать её им.

Каждую ночь, когда все спят, я беру её к себе в постель, прижимаю и слушаю, как она дышит.

Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы… исчезнуть .»

Строки шли всё неровнее, чернила местами были размазаны — будто капли упали прямо на бумагу.

Я не знала, это были слёзы или что-то другое.

« Я боюсь, что однажды он заберёт её у меня.

Что однажды я проснусь — а её нет. »

Я сжала дневник так, что побелели костяшки пальцев.

Внутри всё сжалось до острого, болезненного комка.

Я отодвинула дневник на край тумбочки, словно он был слишком горячим, чтобы держать рядом.

Мамины страхи теперь были и моими. Разница только в том, что она это уже пережила, а я — в самом начале.

Чем дольше я смотрела в потолок, тем сильнее понимала, что мы с ней жили в одном и том же доме, только в разное время.

Те же стены. Те же правила. Те же люди, которые улыбаются, когда ломают тебя.

Я не хотела знать, чем закончилась её история. Не сегодня.

Вместо этого натянула одеяло повыше, закрыла глаза и постаралась заставить себя думать о чём угодно, кроме холодного взгляда отца и улыбки Савелия.

Но в темноте меня всё равно догнали строки мамы: «Я боюсь за себя… а теперь и за неё».

Только теперь я боялась за себя сама.

Глава 26.Ева

Глава 26.Ева

Я сидела у окна, держа дневник так, будто он мог выскользнуть в любой момент.

Страницы кончились там, где мама писала о моём рождении. Последние слова были почти нежными — и от этого стало только больнее.

А дальше — пустота. Чистые листы.

Я перевернула ещё одну страницу… и сердце пропустило удар.

Чернила снова были здесь. Почерк всё тот же, только более резкий, неровный.

Разница — пятнадцать лет.

« Я сошла с ума .»

Эта фраза стояла первой строкой, отдельно.

« Иногда мне мерещатся люди в коридорах. Они стоят и смотрят, пока я иду мимо. Я не знаю, живые они или нет. Может, это тени прошлого. Может… моё будущее. »

Я сглотнула, чувствуя, как кожа на руках покрывается мурашками.

« Виктор говорит, что мне кажется. Но я знаю, что нет. Иногда я слышу шаги за дверью. Иногда — шёпот, и он исчезает, когда я открываю. »

Дальше почерк становился ещё неровнее, будто она писала в спешке:

« Виктор записал меня к психотерапевту. Думаю, мне это нужно. Или он хочет, чтобы я поверила, что это только в моей голове. Если я поверю, значит, всё, что я видела, можно будет вычеркнуть. »

« Первый приём у психотерапевта я запомнила до мелочей. Его звали Фёдор Астахов.

Я тогда ещё подумала, что имя слишком мягкое для человека, которому доверяют чужие сломанные жизни.

Он сидел в своём кабинете, за огромным столом из тёмного дерева, а в окне за его спиной мерцал дождь.

На полках — книги, расставленные не по алфавиту, а по каким-то только ему известным правилам.

Всё это казалось мне выверенным и… подозрительным.

Он поднял глаза на меня, и я сразу решила, что он мне не нравится.

Слишком спокойный взгляд. Слишком ровный голос. Казалось, он видит всё, что я пытаюсь спрятать, и даже не собирается делать вид, что нет.

— Виктор говорит, вы не спите по ночам, — сказал он тогда, а я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Виктор говорит много чего, — ответила я и отвернулась к окну.

Я думала, что эти встречи будут пыткой. Что он, как и все, будет задавать вопросы по шаблону и записывать ответы, даже не слушая.

Но он не спешил. Не перебивал. Не говорил, что мне «надо успокоиться» или что я «себя накручиваю».

Он просто сидел и ждал, пока я сама заговорю.

На втором сеансе он поставил между нами чайник с жасминовым чаем. Сказал, что запах помогает расслабиться. Я скептически хмыкнула, но выпила.

А на третьем — мы говорили почти весь час о музыке, которую он слушает в машине.

И только потом я поняла, что всё это время он вытягивал из меня то, что я обычно прятала глубже всего.