— Вот и посмотрим, — в его глазах сталь, и я больше не задаю вопросов.

Через пять минут мы уже сидим в машине. Ночь сгустилась, асфальт блестит от мороси, дворники ритмично смахивают капли. Мы едем без фар, на расстоянии, следим за чёрным «Майбахом» отца.

Я смотрю на красные огни впереди и чувствую, как злость копится внутри.

Всю жизнь он строил из себя короля. Весь город смотрел на него снизу вверх. Но я — его дочь. И я знаю, что всё это враньё. Что у каждой его улыбки есть вторая сторона.

— Сколько ещё он будет держать нас за идиотов? — срываюсь я, вцепившись в ремень. — Сколько ещё он будет шептаться по ночам с кем-то в тени?

— Пока мы его не прижмём, — отвечает Морозов. Глухо, ровно. Его пальцы крепко держат руль, и я вижу, как на скулах ходят желваки. Он ненавидит это не меньше меня.

Отель сиял, как грёбаный дворец. Мраморные колонны, хрустальные люстры, ковры, на которых страшно ставить ногу — вдруг запачкаешь своей грязной жизнью. Машины с тонированными стёклами подъезжали к парадному входу одна за другой, но когда из «Майбаха» вышел мой отец, даже швейцар вытянулся, будто перед ним божество.

— Чёрт… — выдохнула я, уткнувшись в стекло. — Зачем он сюда приехал?

Морозов не ответил. Глаза прищурены, пальцы мертвой хваткой держат руль. Он смотрел не на отца — на двери отеля, будто видел сквозь стены.

Мы вышли следом, держась в стороне. Холл встретил нас запахом дорогого парфюма и полированного дерева. Всё внутри кричало: «здесь играют только большие деньги».

Отец подошёл к стойке регистрации. Улыбка — безупречная. Он наклонился к девушке-администратору, сказал что-то тихо. Она тут же расплылась в улыбке и протянула ему ключ-карту.

Я прикусила губу.

— Номер? — прошептала.

— Похоже на то, — ответил Морозов. Его плечо слегка толкнуло моё, будто предупреждение: не высовываться.

Отец направился к лифтам. Мы двинулись следом, но держались на расстоянии. Слишком много глаз. Слишком много камер.

Он вошёл в кабину. Мы успели лишь увидеть, как двери слились перед его лицом.

Ни кнопки. Ни этажа. Ни хрена.

— Блядь, — сорвалось у меня. — Мы его потеряли.

Мы стояли перед закрытыми дверями лифта, как два идиота. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Морозов хищно щурился.

— Нет, — выдохнул он, резко разворачиваясь.

— Что «нет»? — сорвалось у меня.

— Мы его не потеряли.

Он вернулся к стойке регистрации, его шаги гулко отдавались по мрамору. Девушка-администратор, та самая с натянутой улыбкой, вскинула взгляд. Её лицо чуть напряглось — и правильно сделала. От Морозова в этот момент несло опасностью, как от зверя, которого загнали в угол.

— Девушка, — его голос был низкий, ровный, но от этого только страшнее. — В какой номер пошёл мужчина, который только что взял карту?

Она моргнула, скосила глаза на монитор, потом вернула взгляд на него и наигранно вежливо произнесла:

— Извините, я не могу разглашать такую информацию. Это правила отеля.

Вадим подался вперёд, опираясь ладонью о стойку, навис над ней так, что она вся втянулась в кресло. Его тень накрыла её с головой.

— Я не про правила спрашиваю. Я спросил — куда он пошёл?

У неё дрогнули губы, но она упрямо повторила:

— Простите, но я…

— Так, всё! — не выдержала я. Я буквально выдернула из сумочки купюры, хрустнула ими перед её лицом и швырнула на стойку. — Давай не будем ломать комедию. Называй номер.

Девушка глянула на деньги, потом на меня, потом на Вадима. Он стоял молча, но взглядом прожигал её насквозь. И я видела — она сломалась.

Она медленно протянула руку, накрыла купюры и сдвинула их в сторону. Потом наклонилась чуть ближе и почти шёпотом:

— Четыреста девятый.

У меня сердце бухнуло в грудь. Морозов чуть кивнул. Но этого ему было мало.

— Ключ, — бросил он.

Она тут же замотала головой:

— Нет, ключ точно не могу.

Морозов не отступал. Его голос был жёстким, хриплым, без единой эмоции:

— Ну давай. Ты даёшь мне ключ — и через десять минут он у тебя обратно. Никто не узнает.

Она замотала головой, пальцы сжали край стойки до белизны:

— Нет… я не могу. Меня и так уволят, если узнают, что я вообще сказала номер. Я…

Вадим молча достал кошелёк. Даже не торопясь. Просто раскрыл, достал несколько купюр — не мелочь, от которой закружится голова любому администратору такого отеля. Положил на стойку перед ней.

Её взгляд дрогнул. Она оглянулась по сторонам — лифт закрыт, гости заняты собой, охрана далеко. Секунда сомнений.

— Десять минут, — прошептала она, скользнув ладонью по деньгам и так же быстро протянула ему карту. — Это большой люкс.

— Десять минут, Лазарева, — пробурчал он, глядя прямо на лифт. — Этого хватит, чтобы узнать, чем, блядь, твой отец занимается в люксе за миллион.

Мы вошли тихо, будто врывались не в номер отеля, а на территорию врага. Дверь захлопнулась за спиной, ковёр мгновенно поглотил звук шагов. Просторный люкс — огромный, с гостиной, несколькими спальнями, окна в пол, дорогая мебель, будто из журнала.

Я уже хотела спросить у Морозова «и что дальше», как вдруг — звук.

Смех. Женский. Знакомый.

Я застыла. Сердце в горле.

Шагнула медленно, осторожно, заглянула за угол.

И меня будто ударило током.

Кира.

Полностью голая. Она сидела сверху на нём, на моём отце. Волосы растрёпаны, глаза блестят, губы в улыбке.

Отец откинулся на спинку дивана, руки лениво держали её бёдра. Лицо… Господи. Я никогда его таким не видела. Довольный, расслабленный, будто мир принадлежал ему и эта сцена — самое естественное, что может быть.

Её смех резал, как нож. Звонкий, довольный, предательский.

Я стояла за стеной, не дышала, но каждая секунда превращалась в пытку.

Отец лениво скользнул ладонью по её груди, сжал, и она выгнулась, запрокидывая голову.

— Виктор… — протянула она, а он наклонился ближе, прошептал что-то прямо ей на ухо. Я не слышала слов, но видела её реакцию — очередной, мерзкий, звонкий смех.

Эта тварь.

Та, кого я считала подругой. Та, кому доверяла секреты, кто ходил со мной по магазинам, делал селфи, обнимал за плечи.

А она сейчас сидит на моём отце, крутит задницей и смеётся, будто всё это её мир.

И вдруг её голос.

Я сначала не поверила, что она вообще осмелится.

— Ну, как там Ева? — спросила она лениво, почти зевая.

Отец нахмурился, махнул рукой:

— Я не хочу о ней говорить.

— Она наверное опять с этим охранником шляется.

Отец нахмурился, махнул рукой:

— И что? Пусть будет с этим охранником. Так она хотя бы спокойнее стала.

Кира лениво хихикнула, скользнув пальцами по его груди:

— Всё равно смешно, Виктор… твоя дочка и её «надзиратель».

Он наклонился ближе, его голос стал низким, отрезающим:

— Забудь о них. Сейчас есть вещи поважнее.

Я вцепилась в косяк так сильно, что ногти скребли дерево до боли. Грудь сжалась, воздух пропал. Слёзы сами выступили, но вместе с ними поднялась ярость. Настоящая, звериная.

Я хотела ворваться туда. Разорвать её. Вцепиться в волосы, в лицо, вгрызться зубами. А потом — в него. Чтобы он знал, что за каждое это слово ему придётся платить.

Но рядом был Вадим. Его рука вонзилась в моё плечо, прижимая к стене. Я чувствовала его силу, его дыхание у виска.

— Не. Сейчас. — прошипел он тихо, но так, что внутри взорвалось ещё сильнее.

Отец вдруг резко подался вперёд, и Кира, хихикая, скатилась с его колен прямо на диван.

— Хватит игры, Кирочка, — его голос был низким, уверенным, с тем холодом, от которого у меня всегда по спине бегали мурашки.

Он встал, начал стягивать ремень, расстёгивать брюки.

— Сейчас будет жёстко. Настоящий трах.

Кира захохотала, запрокинув голову.

— Я только этого и ждала, Виктор…

Я вжалась в стену, руки дрожали. Желудок выворачивало. Ненависть давила на грудь так, что я едва не задыхалась. Видеть его таким. Видеть её… Эту суку. Эту тварь.

Я больше не могла. Ни секунды.

Вадим заметил, как моё тело напряглось до предела, и, не отрывая глаз от сцены, чуть дёрнул меня за руку.

— Пошли, — процедил он сквозь зубы.

Мы двигались так же тихо, как вошли. Дверь за спиной закрылась мягко, будто нас там никогда и не было. Но внутри меня уже не осталось тишины — только гул, бешеный, разрывающий изнутри.

В холле я едва удержалась, чтобы не закричать. Я чувствовала, как мир перевернулся. Как что-то во мне окончательно сломалось.

Я шла по холлу, как во сне.

Даже не почувствовала, как Вадим выдернул у меня из пальцев карту от номера и швырнул её администраторше. Она что-то спросила — голос тонкий, вкрадчивый:

— Всё в порядке?

Но я даже головы не повернула. Слова не доходили. Я слышала только звон в ушах, видела только красное перед глазами.

Я не помнила, как мы вышли на улицу. Как спустились в гараж, как сели в машину. Морозов вёл, а я смотрела в окно, но там не было ни города, ни дорог. Только пустота.

Может, прошло десять минут. Может, час. Но вот — дом. Знакомый фасад. Ворота. Коридор. И тут меня прорвало.

Я захлопнула за собой дверь, сделала пару шагов по холлу и просто рухнула на пол. Слёзы хлынули, безжалостные, горячие. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Громко. Судорожно. По-настоящему.