Она не отвела взгляд. Даже не дрогнула.

И это, блядь, бесило сильнее всего.

Потому что я не знал — она тоже в игре, или просто стала её заложницей.

В груди что-то сжалось так, что я едва мог дышать.

Смешалось всё: злость, недоверие, желание вырвать у неё этот снимок и прижать к стене, пока она не расскажет всё.

Я ненавижу, когда у меня нет контроля.

А сейчас я его потерял полностью.

И, блядь, хуже всего — я даже не был уверен, хочу ли я его вернуть.

Я выпрямился и сделал шаг к ней.

— Говори, — выдохнул я, но это больше походило на приказ, чем на просьбу.

Она сидела, всё так же сжимая фото в руках, и смотрела прямо в меня.

— Что именно ты хочешь услышать, Вадим? — её голос был тихим, но в нём скользила насмешка.

— Всё, блядь, — шагнул ближе, — каждую деталь, каждое слово, каждую грязную правду, что ты знаешь.

Она подняла фотографию и чуть наклонила, будто любовалась ею.

— Красивые, правда? — тихо сказала она. — Они были ближе, чем ты можешь себе представить.

— Ева… — я чувствовал, как внутри начинает подниматься та самая волна, что всегда заканчивается либо дракой, либо тем, что я её трахну так, что она неделю ходить не сможет. — Не играй со мной.

— А может, ты боишься, что правда тебе не понравится? — её бровь чуть дрогнула, и в этот момент мне захотелось разорвать между нами это расстояние.

— Я не боюсь, — прошипел я, — я хочу знать, с кем, нахрен, я имею дело.

Она встала. Медленно, с тем самым движением, которое всегда бесило меня своей хладнокровностью.

Подошла ближе, так что я почувствовал её дыхание у губ.

— С теми, кто всегда был здесь, Вадим. Просто ты раньше этого не видел.

— Фёдор. Савелий. И моя мать, — произнесла она медленно, каждое имя как удар молота. — Спали вместе. Все трое.

Я застыл. В груди что-то щёлкнуло, и воздух стал тяжёлым, как свинец.

— Это не просто похотливая грязь, Вадим, — её голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — По её дневнику… они те, кто довёл её до самоубийства.

Внутри всё сжалось в холодный ком.

— Ты хочешь сказать…

— Я думаю, она не умерла от инфаркта, — перебила она, глядя прямо в глаза. — Я думаю, они её убили.

Эти слова ударили сильнее любого кулака.

Но Ева не замолчала, она будто специально вонзала нож глубже.

— И ещё… — она подошла ближе, и я почувствовал запах бумаги и пыли от старого дневника, — я думаю, что именно они, вдвоём, подставили твоего брата.

Я нахмурился, но она уже шла дальше, не давая мне времени переварить.

— Потому что он мешал им. Мешал встречаться с ней. — Она кивнула на фотографию, всё ещё сжатую в пальцах. — Это было слишком опасно. Он слишком много видел.

В комнате стало жарко, как в раскалённой клетке. Я слышал, как кровь бьётся в висках, и не мог понять, что именно сильнее — желание всё это отрицать или рвануть прямо к чёрту на поиски этих ублюдков.

— Ты понимаешь, Вадим, — она прошептала, но в этом шёпоте было больше стали, чем в крике, — это не твоя война против моего отца. Это намного хуже.

— Ты трахнул меня, — её голос сорвался, но в нём звенела ярость, — только чтобы добраться до документов моего отца?

Я открыл рот, пытаясь что-то сказать, но она взрезала воздух резче кнута:

— Заткнись, Вадим.

Я замер. Её глаза горели — не слезами, не страхом. Ненавистью.

— Я знала, что ты здесь не просто так, — её руки дрожали, но она сжимала фото, как нож. — И всё встало на место, когда я нашла у тебя в комнате папку.

— Ева… — выдохнул я, но слова тонули в её голосе.

— Не смей, — перебила она. — Папку с моими фотографиями. Год назад. Три месяца назад. Ещё и ещё… Ты следил за мной. Ты был рядом всегда, как тень. Как чёртов сталкер.

Её плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось, но она не останавливала себя:

— И тогда, в клубе… перед аварией. Я вспомнила. Я видела тебя. Ты был там. Всё это время ты был рядом. И всё это время — лгал.

Её губы дрожали, но улыбка на них была кривой, почти безумной. Она вскинула голову, посмотрела прямо в меня — и в этих глазах было всё: слёзы, злость, желание.

— Но знаешь, что самое удивительное? — её голос сорвался в хрип. — Меня это не остановило.

Я застыл.

— Даже наоборот, — она сделала шаг ближе, и от её слов по коже прошёл ток. — Когда я поняла, что ты следил за мной… что ты лгал мне в лицо… что ты используешь меня ради игры против моего отца… — она сглотнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и хрипло рассмеялась. — Меня это только возбуждало.

Сердце ударило о рёбра, будто пыталось вырваться.

— Я, наверное, ненормальная, правда? — прошептала она. — Потому что всё это должно было вызвать у меня отвращение. Должно было. Но вместо этого… — её взгляд упал на мои губы, и дыхание сорвалось на стон, — я только сильнее захотела тебя.

Она качнула головой, будто сама себе не верила, и снова рассмеялась — горько, сломленно.

— Ненормальная. Совсем.

Она перестала смеяться. Голос сорвался на шёпот, но он был чётче выстрела:

— Я сейчас могу доверять только тебе.

Я замер.

— Поэтому предлагаю сделку. — Она медленно вытерла щеки, подошла ближе и встала так, что я чувствовал её дыхание. — Мы объединяемся. Команда. Я и ты против них.

Её глаза горели, как у зверя, загнанного в угол, но всё ещё готового рвать.

— Потому что я не хочу выходить замуж за того, кто трахал мою мать. — Слова упали в воздух, как нож на металл. — Я не позволю им дальше играть нами.

Она приблизилась ещё ближе, и я почувствовал, как её пальцы дотронулись до моей груди. Лёгко, почти невесомо, но от этого по телу прошёл ток.

— Ну что, Вадим? — она приподняла бровь, но голос был хриплым, почти сдавленным. — Ты согласен?

— Ты хочешь, чтобы мы… — я чуть прищурился, — стали командой?

— Команда, — её губы чуть тронула усмешка, — с привилегиями.

Я провёл взглядом по её лицу, пытаясь понять, где заканчивается игра и начинается правда.

— И ещё, — добавила она, не отпуская, — надо узнать, как в этом замешан мой отец.

Я сжал её плечи чуть сильнее, чтобы она посмотрела прямо на меня.

— Ева… а что насчёт нас?

Она склонила голову набок, и в глазах мелькнул тот самый холод, от которого у меня внутри всё сжималось и закипало одновременно.

— Вадим, я повторяю, — произнесла она чётко, будто вырезая каждое слово, — это всё временно. Просто… наслаждение.

— Нет, блядь, — рыкнул я, чувствуя, как в груди поднимается злость, смешанная с чем-то опасно похожим на одержимость. — Ты моя. Как я уже говорил тебе раньше. Моя.

Я видел, как она собирается возразить, но я шагнул ближе, вбивая слова прямо в её пространство.

— И я хочу тебе рассказать одну вещь… чтобы ты, чёрт возьми, поняла, что это не игра. Раз уж мы тут всё равно все карты на стол выкладываем.

Её пальцы на моих плечах сжались, а взгляд стал чуть острее, почти жадным.

— Что за вещь? — спросила она тихо, но я видел — внутри неё уже крутятся варианты, чем это может обернуться.

Я выдохнул через нос, понимая, что сейчас собираюсь сорвать крышку.

Я смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда, и чувствовал, как внутри всё натянуто до предела.

— Я взломал компьютер твоего отца, — сказал я медленно, смакуя каждое слово, потому что знал, что назад дороги уже не будет. — И там нашёл кое-что.

Её брови чуть дрогнули, но она молчала.

— Твоя мать… — я сжал челюсть, чтобы не сорваться, — умерла не от инфаркта, как тебе втирали все эти годы. Она наглоталась таблеток. Много. Смертельная доза.

Ева дёрнулась, будто я ударил её кулаком.

— И твой отец это скрыл. Подтер всё. Медицинские отчёты, заключения, даже показания свидетелей. Официально — «сердечный приступ». А на деле… — я наклонился ближе, чувствуя, как она задержала дыхание, — на деле он сделал всё, чтобы никто не узнал, почему она на самом деле умерла.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как в коридоре скрипнула доска.

Её взгляд метался между моими глазами и моими губами, но я видел — в голове у неё уже бушует шторм.

— Зачем… — прошептала она. — Зачем он это сделал?

Я усмехнулся без радости.

— Вот это, Ева, мы и выясним. Но поверь… ответ тебе точно не понравится.

Я выпрямился, оставляя между нами чуть больше воздуха, и бросил взгляд на дневник, лежащий на столе.

— И, возможно, он связан с тем, что твоя мать писала в последних страницах.

Глава 30.Ева

Глава 30.Ева

Прошла неделя.

Неделя, как мы с Морозовым перестали жрать друг другу мозг и наконец-то поняли — мы команда. Дерьмовая, больная, но настоящая. Вместе мы раскрыли слишком много грязи, чтобы теперь повернуть назад.

И вот я сплю.

Точнее — валяюсь в своей постели, наполовину во сне, наполовину в мыслях о том, как странно изменилась моя жизнь.

И тут дверь срывается с места.

— Вставай, Лазарева, — голос Морозова звучит так, будто сейчас начнётся война. — Быстро.

Я вскакиваю, сердце уходит в пятки.

— Ты что, с ума сошёл? — но вижу его лицо. Жёсткое, напряжённое. Ни капли сомнений. И понимаю — что-то серьёзное.

— Одевайся, — бросает он, протягивая мне чёрную куртку. — Сейчас мы проследим за твоим папашей.

Меня прошибает холод.

— Куда он поехал?