— Тринадцать лет назад.

Если мои подсчёты верны, в то время он должен был учиться на первом курсе университета.

— Сколько ей было лет?

— Пять.

Меня пробирает дрожь до самых костей. Ханна была примерно такого же возраста, как и Карлос, тот мальчик, которого я спасла от рук педофилов. Если задуматься, то он тоже был похищен. Если бы я не ослушалась своего начальника и не вмешалась, то...

— Я нашёл его, понимаешь?

Слова Томаса проникают в мой разум, вытесняя мрачные мысли, в которых погрязла. Я несколько раз моргаю, возвращаясь в реальность.

— Кого?

Он сжимает пальцы, выдавая напряжение.

— Человека, который её забрал.

Я смотрю на него в замешательстве.

— Как ты это сделал?

— Я взломал систему наблюдения в школе Ханны и изучил записи, сделанные за несколько дней до её исчезновения. На кадрах видно, как с ней разговаривал мужчина, когда она была во дворе. Он всегда оставался за оградой, держа руки в карманах. Он ничего не делал. Просто разговаривал с ней.

— Как долго это продолжалось?

— Две недели.

Я ненавижу себя за то, что собираюсь сказать, но будет справедливо, если он узнает правду.

— Он изучал её привычки и знакомился с ней, чтобы убедиться, что...

Я замолкаю, боясь, что мой прагматизм причинит ему боль. Я потеряла много друзей из-за отсутствия такта. Томас не такой, как они. Он не боится правды и не нуждается в её приукрашивании. Он сразу переходит к делу и делает это со свирепостью, которая меня удивляет.

— Он не хотел, чтобы она кричала, когда её заберёт. — Томас глубоко вдыхает, прежде чем откинуться на спинку кресла. — Он так сказал мне.

Моё лицо бледнеет.

— Он сказал тебе? Ты говорил с ним?

Его глаза холодные, бездушные.

— Да.

— Когда?

— Через две недели после того, как предоставил его имя и адрес группе, расследующей дело Ханны и исчезновение ещё шести несовершеннолетних.

Я качаю головой в недоумении.

— Правильно ли я понимаю: у ФБР был подозреваемый, но они его не допросили?

— Они заявили, что предоставленные мной доказательства не могут быть представлены в суде, поскольку были получены незаконным путём.

Это правда, но в его рассказе есть нечто такое, что вызывает у меня беспокойство.

Томас, должно быть, чувствует это, потому что снова прикасается ко мне, отвлекая от мыслей.

— Спрашивай, Александра.

— Почему они не запросили видеозапись?

Если бы расследованием этого дела занималась я, то первым делом — сразу после опроса семьи и учителей — запросила записи с камер школьной охраны. Как неоднократно отмечал Хадсон, мне не хватает опыта. Но мы говорим об основах. Любой офицер, даже самый худший, должен был просмотреть записи.

— А как ты думаешь, почему?

Когда Томас задаёт вопрос, я сжимаю кулаки.

Всё встаёт на свои места. Идеально.

Пробелы в ходе расследования дела Ханны.

Приказ не вмешиваться, чтобы спасти Карлоса.

Просьба Аида провести расследование изнутри, без привлечения другого агента.

Замок лжи рушится, и я остаюсь внутри с ощущением пустоты, настолько всепоглощающей, что её не унять ничем, кроме стремления всё разрушить и построить заново.

— Потому что они были вовлечены.

ГЛАВА 24

АЛЕКСАНДРА

Несмотря на то что сижу на коленях у Томаса и мои ступни твёрдо стоят на земле, у меня такое ощущение, что я парю в невесомости. Я чувствую себя потерянной.

Подавленной. Я продолжаю перебирать в памяти только что полученную информацию и удивляюсь, как не понимала, что происходит вокруг меня.

Все признаки налицо, и я говорю не только о тех расследованиях, которые остались незавершёнными из-за недостатка улик, но и о тех, что провели некачественно, например, то, которое позволило Грейсону арестовать Саммера.

Как сказал Аид: мой отдел коррумпирован.

Но до какого уровня? И в какой степени?

Я настолько погрузилась в свои мысли, что осознаю, — Томас наклонился вперёд и разблокировал экран компьютера, только когда он берёт мои руки и кладёт их на клавиатуру.

— Теперь ты понимаешь, на что следует обратить внимание.

Я разделяю его стремление к правде на всех возможных уровнях, но всё же испытываю замешательство. Подняв голову и увидев в отражении монитора его лицо, которое располагается сразу за моим, я не могу сдержать дрожь. Его глаза темны как ночь без звёзд. Я никогда не боялась темноты, даже в детстве. Честно говоря, темнота всегда привлекала меня. Однако та, что вижу в его глазах, совсем другая.

Потому как знаю, он может уничтожить меня.

— Мне нужно знать, Томас. — Мой голос хриплый. Отчаянный. — Что ты сделал с человеком, который похитил твою сестру?

Его мышцы невольно напрягаются, а во взгляде пробегает искра чистого огня. Он достаёт что-то из кармана. Кажется, зажигалку. Несколько мгновений он просто открывает и закрывает её, словно это может помочь ему расслабиться.

— Если бы с твоим отцом что-то случилось и тебе в руки попался человек, причинивший ему боль, как бы ты с ним поступила?

Мне кажется, что ответ очевиден, но я не озвучиваю его. Я — федеральный агент. Я должна верить в справедливость и важность правосудия. В противном случае я ничем не отличалась бы от монстров, которых каждый день пытаюсь поймать.

Но Аид не монстр.

И я не тот образец честности, каким меня все считают.

Внутри меня скрываются аморальные желания и склонность к насилию. Если кто-то причиняет боль людям, которых люблю, я могу отреагировать на это крайне бурно и непредсказуемо. Странно, но осознание этого не вызывает у меня чувства стыда или вины, это просто делает меня человеком.

Я закрываю глаза и позволяю себе немного поразмыслить.

Когда я снова открываю их, становлюсь другим человеком.

С большим осознанием.

Я встаю и поворачиваюсь к нему. Мои ноги чуть дрожат, зажатые между его ногами.

Я опираюсь бёдрами о стол и смотрю ему прямо в глаза.

— Ты убил его, да?

Томас щёлкает зажигалкой.

— Изменится ли что-нибудь, если отвечу «да»? — Он снова щёлкает зажигалкой, кроваво-красные вспышки озаряют его лицо — но не глаза. Они остаются мрачными.

Отстранёнными.

— Если я признаюсь тебе, что пытал его несколько дней, пока он не выплюнул не только свои внутренности, но и правду, ты откажешься мне помочь?

— Я бы ни за что не отказалась от того, чтобы найти того, кто причинил вред детям. Но я не назову тебе их имена.

На его лице появляется улыбка, которая отличается от всех предыдущих, подаренных мне. Его взгляд становится мягче. В его глазах я вижу целый спектр эмоций.

Облегчение. Понимание. Доверие.

Уважение.

— Я не убил его, Александра. Но не из жалости.

— Почему тогда?

Ужасающее выражение искажает его лицо. Это последнее, что я вижу, прежде чем он закрывает зажигалку, погружая комнату в темноту.

— Почему? — настаиваю я, мой голос звучит резко от напряжения.

Томас встаёт. Мы уже сталкивались друг с другом, но в этот раз всё по-другому. Я босая, полуобнажённая, а он настолько внушителен, что похож скорее на бога, чем на человека. Когда он обхватывает ладонями моё лицо, мой первый инстинкт — отпрянуть. Но я этого не делаю, не только потому что умею владеть собой, но и потому, что он не даёт мне такой возможности. Он прижимает меня к столу. Его губы касаются моих, а затем скользят по моей шее, и он шепчет мне на ухо самую страшную угрозу.

— Зачем их убивать, если можно уничтожить?

От ужаса у меня скручивает живот.

Потому что он прав.

Смерть — это не просто конец жизни, это конец всего. Для одних это может быть насилием и болью, а для других — облегчением. Отчаянный стон поднимается в моём горле, когда в голове возникают образы всех тех ужасных вещей, которые Томас мог сделать с человеком, похитившим его сестру.

Пытки. Насилие. Увечья.

— Ты боишься меня, Александра?

Я сжимаю кулаки, сопротивляясь.

— Нет.

Его дыхание в последний раз касается моей шеи, вместе со вздохом. Затем он отворачивается. Под моим изумлённым взглядом он направляется к той же двери, в которую вошла я.

— Куда ты?

— Принять душ.

Дверь реагирует на его приближение и открывается.

— Ты оставишь меня здесь? Одну? Не боишься, что я свяжусь с кем-нибудь и попрошу о помощи?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Ты бы это сделала?

Я решительно выдерживаю его взгляд.

— Нет. Никогда.

Губы Томаса снова изгибаются, и он удовлетворённо кивает. На мгновение мне кажется, что он собирается что-то сказать, но в конце концов передумывает и отворачивается. Я смотрю ему вслед, пока за ним не закрывается дверь.