Сорная трава Елена Лабрус

Сорная трава

Елена Лабрус

1

1

— Ну, давай уже. Давай! — тыкала я в электронное табло.

И какой дурак придумал делать на сейфах такие длинные комбинации!

Сверилась с бумажкой, вытерла пот.

Боже, какая жара!

Беззвучно произнося цифры, пересчитала, ввела следующую.

— А! О-о! У-у! — с придыханием стонала моя мачеха, которую прямо сейчас ублажал мой муж.

Кровать ритмично билась в стену — адвокат Рахманов старался.

И как они могут трахаться в такую жару!

Я подула в вырез платья. Ввела последние три цифры. Замерла.

— О-о-о! У-у-у! — голосила мачеха.

Воет, как собака Баскервилей на болотах, — покачала я головой.

Тоскливо. Отчаянно. Протяжно.

Ну, кто как может, так и выражает удовольствие. Так и смакует, и предаётся, и упивается.

Отчасти я её понимала. Любовник из Тимура Рахманова был хороший.

Опытный, внимательный, заботливый. Выносливый, что тоже немаловажно.

Она не прогадала, когда его выбрала.

И он знал, что хорош, чёрт бы его подери!

— Ну и? — смотрела я на сейф, который что-то слишком уж долго думал.

Дёрнула ручку. Табло загорелось красным.

Чёрт! Код Рахманов всё же сменил. Ну ладно, пойдём другим путём.

Я достала из сумки фужер, что прихватила вчера после ужина. Аккуратно отклеила кусок плёнки, на которой остался отпечаток большого пальца мужа.

Наклеила на свой палец, приложила к окошку считывающего устройства.

— О, да! Да! ДА! — сходила с ума любовница моего мужа. — Ещё! Не останавливайся!

Да, дорогой, специально для меня уж постарайся, не отлынивай, не вполноги, отдери её по полной, — попросила я. — Она заслужила: и обласкала тебя как следует, и до сих пор не бросила.

Я покачала головой и улыбнулась: на табло загорелся зелёная надпись «открыто».

О, да!

Дверь сейфа щёлкнула, я потянула её на себя.

— Вот молодец! — похвалила я послушный сейф и мужа, что рычал как медведь, вовсю стараясь доставить удовольствие своей тощей немолодой пассии.

А может, и не стараясь. Хм… Может, для него это хуже наказания? — задумалась я и даже посочувствовала ему, бедному.

Молодой амбициозный адвокат, к тридцати с небольшим сделавший головокружительную карьеру. Высокий голубоглазый спортивный красавец, он ведь, возможно, и не хотел, но как отказать Камиле Ройтман? Никак. Не в его случае. Вот и трахает немолодую, хоть и ухоженную тётку, когда мог бы развлекаться с игривыми нимфетками, пахнущими свежестью и дешёвым мылом, а не зрелой кожей и тяжёлыми дорогими духами.

Скинув с плеча одну ручку большой кожаной сумки, я набивала её деньгами, ценными бумагами и всем, что попадалось под руку, размышляя о нелёгкой доле своего неверного и, увы, нелюбимого мужа.

Наш брак был авантюрой от начала до конца. Авантюрой настолько безрассудной, что мы и сами, кажется, не верили, что это сделали. Он в шутку предложил, я в шутку согласилась.

И всё закрутилось, завертелось, понеслось.

Я взвесила в руке тяжёлую коробку с дисками. Неужели кто-то до сих пор пользуется допотопными компакт-дисками? Подумала и всё же сунула коробку в сумку. Надеюсь, в ней что-то ценное, а не записи Памелы Андерсон, на которую мой муж фапал в юности.

Ну, на первое время хватит, — подхватила я свою тяжёлую, но приятную ношу.

Закрыла сейф, чтобы муж не сразу понял, что стал слегка беднее.

И под финальные аккорды их экстаза выскользнула из дома.

— Марианна Анатольевна, — окликнул меня управляющий, когда, торопясь, я бежала по гравийной дорожке к своей машине. — Вы не подпишете счета?

2

2

Чёрт!

Да, у этого огромного дома, который когда-то принадлежал моей семье, был управляющий, была история, были тайны. А ещё были огромные счета за его содержание.

— Давайте! — остановилась я, скрывая глаза за тёмными очками.

Не хочу, чтобы дом зарос грязью и мусором, когда меня в нём не будет. В конце концов, старинную усадьбу дальнего предка, некого графа со смешной фамилией Кошляков когда-то давно выкупил мой дед Илларион Каховский, а отстроил, переделал и отреставрировал мой отец для моей мамы, а не для этой костлявой клячи Камилы Андреевны, на которой женился после маминой смерти.

В конце концов, я в этом доме выросла, хоть и росла как сорная трава — наивной босой дикаркой, обожая не только громадный дом с высокими башнями и тёмными чердаками, хранящими секреты прежних владельцев, но и окрестные поля с душистым травостоем, и маленькую речушку с пугливыми мальками, и запущенный вишнёвый сад.

Хотя почему как? Сорняком прозвала меня бабка, потомственный агроном и известный селекционер, что пережила мужа, двух детей и умерла, слегка не дожив до своего столетия.

Она всех нас звала сорняками — отпрысков, которым от родителей досталось слишком много — ленивыми бесполезными сорняками, паразитирующими на родительском труде, имени и состоянии.

Не сказать, что меня это сильно смущало, по сути, так и было: в отличие от всех своих именитых родственников ни особым умом, ни упорством, ни талантами я не блистала, но росла ни в чём не нуждаясь, ни в чём не зная отказа, и не особо стремилась чего-то добиться.

Я была как две капли воды похожа на мать, известную балерину, что оставила карьеру, чтобы меня родить, и умерла от рака, едва я научилась ходить, а мой отец безумно любил маму и обожал меня.

Порадовать бабку мне было нечем — ничего выдающегося во мне не было, и я была у неё надоедливой, как мокрец, колючей, как репей, ядовитой, как борщевик — сорной вредной травой, позором на её седую голову, что родилась в наказание за её грехи.

Родилась, выросла, похоронила отца, узнала, что он всё оставил мачехе, в том числе и дом, отчаянно влюбилась в её сына — своего сводного брата Марка. Страдала по нему все старшие классы, пока он доучивался в университете и приезжал только на каникулы. Строила планы, когда он вернулся, а потом разбилась вдребезги, когда узнала, что ему на меня плевать. Вышла замуж за адвоката Тимура Рахманова. И теперь сбегаю, пока в нашей супружеской спальне он трахает мою мачеху.

Вот и вся история моей жизни в трёх словах.

Кстати, может, смакуя одну сигарету на двоих, они уже обсуждают какие-нибудь дела, пока я торможу и сентиментально предаюсь воспоминаниям, понимая, что, возможно, вижу этот дом последний раз.

Я поставила закорючки подписей на всех протянутых счетах.

— На вечер пятницы всё в силе? — спросил строгий пожилой управляющий, даже в такую жару облачённый в безупречный костюм.

Он работал управляющим и носил свои идеальные костюмы, сколько я себя помню.

— А что у нас в пятницу? — удивилась я.

— Возвращается ваш сводный брат, — ни один мускул не дрогнул на его узком и полном достоинства лице потомственного дворянина. У него даже имя было тургеневское — Иван Сергеевич.

Наверное, Иван Сергеевич (не Тургенев, конечно, управляющий) мог бы добавить, что моя развесёлая мачеха решила устроить по этому поводу вечеринку в честь своего обожаемого сынка. За ней не заржавеет. И пусть возвращался он не с Оксфорда, не из-за заграницы и уже не с учёбы, а из тюрьмы — это ведь куда больший повод, когда твой сын получил свободу.

Но управляющий промолчал, а я замерла — это была плохая новость.

То есть, конечно, хорошая, но и плохая.

— Ему же ещё сидеть и сидеть, — словно не веря, что это случилось, уточнила я.

— Его выпустили досрочно, — ответил Иван Сергеевич.

Сука! — выдохнула я. — Ну, неужели не могли выпустить денёчка на два попозже?

Или это я выбрала неудачный день, чтобы сбежать?

И хоть бежала я от мужа и мачехи, из-под навязчивой, принудительной опеки, решив начать новую жизнь, свою, самостоятельную, такую, какой я хочу жить в свои двадцать пять, а не какую должна жить, соответствуя чужим правилам, теперь выйдет, словно сбежала я от страха.

Словно испугалась — ведь это я посадила сводного брата.

Но пусть думают что хотят.

— Насчёт вечеринки уточните у мужа, — ответила я управляющему и заторопилась к машине.

Муж с мачехой, наверное, уже даже покурили, а я всё никак не уеду.

Сейчас, как аристократы, пойдут пропустить после обеда по рюмочке вишнёвого бренди, сделанного ещё моим дедом из собственной вишни, что давно вырубили, а землю продали — на месте сада теперь стоят соседские дома. А эркер гостиной, где так приятно посидеть в мягких креслах с рюмочкой ликёра, смотрит окнами как раз на парковку.

И хоть я не помню, чтобы аристократы между обедом, сигарой и стаканчиком черри бренди практиковали секс, мне лучше убраться поскорее.

Мотор чёрной тонированной машины заурчал почти беззвучно.

Под шорох гравия я покидала дом, в котором прожила без малого четверть века от рождения до сегодняшнего дня.

3

3

— Как договаривались, — протянула я наличные и ключи от машины человеку, что должен обстряпать мою гибель на старом мосту.

Моё тело унесёт рекой далеко в море, и его никогда не найдут.

Найдут только покорёженную машину да подтверждение того, что я собиралась сбежать: чемодан с вещами, дешёвый рыжий парик, немного наличных, что будут плавать в салоне для правдоподобности. Я же такая бестолковая (прижилась благодаря бабке и до сих пор ходит в семье легенда, не сильно далёкая от истины, что ни на что я не гожусь) и этого не смогла — не справилась с управлением.

Ну, и царство мне небесное!

Отдав машину, как настоящая шпионка, я сменила дорогое платье и элегантные шпильки на тонкую футболку и лёгкие штаны, натянула тёмные очки, достала из тайника новый паспорт и отправилась к новому месту своего жительства налегке.