В общем, он был идеален.

Был бы, если бы не разбил мне сердце. И если бы только мне.

— Пройдёмся? — махнул он в сторону парка.

Я пожала плечами и пошла впереди.

— Значит, ты всё же сбежала, — выдохнул он с облегчением, словно был рад, что я не умерла.

— Решила им не мешать. Моему мужу и твоей матери. Как ты меня нашёл?

— Глупый вопрос для девчонки с ником «Сорнячок_314», вернее, «3,14». Насколько я знаю, праздник числа Пи — день твоего рождения. 14 марта: 3-й месяц, 14-е число. А Сорнячок — даже не прозвище.

— Нечто вроде моего места в природе? — усмехнулась я.

— Скорее, символ твоей независимости и жизнелюбия.

Он был что-то чересчур любезен для человека, что по моей милости отсидел два года, и я не знала, считать это хорошим знаком или плохим.

— От старых привычек трудно избавиться, — пожала я плечами, имея в виду ник «Сорнячок», который в разных вариантах всё ещё использовала.

— Что, конечно, непростительно для девчонки, которая хотела для всех умереть, а теперь каждый день заказывает доставку на один и тот же адрес, — покачал он головой, — и имела неосторожность засветить в сети свой фальшивый паспорт.

— Мне нужен был телефон, — выдохнула я.

Ну, говорю же, никогда не считала себя умной, да и не была такой, в отличие от Ройтмана.

Так и думала, что погорю на какой-нибудь ерунде, а для Марка не было проблем найти меня через даркнет, где для поиска человека столько возможностей. К тому же он чувствовал себя там намного увереннее, чем я, ведь это он меня с ним и познакомил.

— Рахманов знает? — я остановилась.

Если знает Ройтман, возможно, знает и его мать, а от неё до моего мужа ближе некуда.

— О Рахманове потом, — усмехнулся Марк. — Сначала о тебе.

— Обо мне? — удивилась я.

— Зачем ты вышла за него замуж? — сверлил меня Марк взглядом темнее, чем самые тёмные глубины даркнета.

Я и забыла, что вышла замуж после того, как он сел.

Что для меня уже всё это неактуально, а для него — всё ещё вопросы без ответов, которые я ему так и не дала, потому что два года с ним не общалась.

И я могла бы ответить что угодно: влюбилась, поверила в лживые речи, понравилось с ним трахаться, или назло тебе, Ройтман, но всё это было бы неправдой. Возможно, совсем чуть-чуть всё же назло, но на самом деле мне просто было адски одиноко, страшно и… плохо.

Я вышла замуж с отчаяния — таким, наверное, должен быть мой ответ, но Ройтман и его не заслужил.

— А что? Нельзя? Может, надо было подождать, пока ты выйдешь из тюрьмы? — прозвучал мой вопрос с явной издёвкой. — А потом вдруг опять выяснить, что у тебя и там есть невеста?

— Если учесть, что ты меня и посадила… — покачал он головой.

Наверное, имел в виду «могла бы и подождать». Но с хера бы?

— Посадил тебя суд. А я всего лишь дала показания.

— Ключевые показания, на которые опирался обвинительный приговор. И ложные.

— Ложные?! Я рассказала, что видела. Я ничего не утверждала. Ничего не заявляла, как непреложную истину. Меня спросили — я ответила.

— А что ты видела?

— Как ты её толкнул, Марк. Вы стояли на башне. Выясняли отношения после того, как я узнала, что она, оказывается, твоя невеста. Ругались, спорили, а потом ты её толкнул. Она упала с десятиметровой высоты и сломала шею.

— Я её не толкал, Марианна, — он сглотнул, говорить об этом ему явно было тяжело.

— Твои руки оставили на её теле синяки, и это подтвердила экспертиза, — стиснула я зубы, глядя на него.

7

7

Оставил ты эти синяки, когда её трахал, или потом, когда вы ссорились, мне плевать.

Мне плевать, даже если ты её не трахал. Тогда не трахал.

Ты врал, глядя мне в глаза. Уверял, что она для тебя ничего не значит, всего лишь старая подруга, вы вместе учились. Да, был не рад, что она приехала. Недоволен. Зол. Раздражён. Но забыл упомянуть, что сделал ей предложение, которое всё ещё в силе. Делал вид, что у вас никогда ничего не было. Говорил, что для тебя важна только я. Что ты любишь меня одну. А потом… — я усмехнулась.

А потом она показала мне кольцо. И видео, где ты опустился на одно колено и попросил её стать твоей женой, держа в дрожащей от волнения руке это самое кольцо. И она согласилась.

И ждала. Ждала, когда ты, сукин сын, вернёшься.

Не дождалась. Приехала.

А потом эта бедная девушка, чьи чувства ты растоптал, как и мои, как бы её ни звали, хотя её звали Виктория, единственная дочь своих родителей, погибла.

— Хочешь сказать, она сама сиганула?

— Просто не удержалась, — ответил Ройтман. — И отпечатки моих рук остались на её теле, потому что я пытался её удержать. Но не смог.

— Ну, раз тебя отпустили, видимо, так и есть. Твой адвокат нашёл доказательства? — спросила я с таким видом, будто ничего не знала.

Не могу сказать, что я была не рада, что он не убийца. Или жалела, что его посадила.

Да, я была зла. Растоптана. Унижена. Предана.

Но это не значит, что каждый божий день я не переживала, как он.

— Частный детектив, — ответил Ройтман, — не адвокат. Соседский дом обвешан камерами.

— Дом, где никто не живёт? — уточнила я.

— Да, поэтому сразу и не смогли проверить записи, да не сильно и старались, посчитав, что дом стоит далековато, и никто не ставит камеры под козырёк крыши. А детектив нашёл владельца, слетал к нему в Майами, получил доступ к записям. И нашёл, что искал.

— На это ушло два года, — кивнула я, словно не имела к этому никакого отношения.

— Увы. Всё вышло не так быстро, как хотелось. Но если бы не вышло, меня и по амнистии отпустили бы не раньше, чем через пять лет, так что спасибо… — посмотрел на меня Ройтман.

Глаза у него были такого сложного оттенка синего, под который невозможно что-то подобрать. Они то серели, то зеленели невпопад, и, что бы Марк ни надевал, всегда уходили в цвет, не подходящий к его одежде. Но сейчас на нём была белая майка, и, словно пойманные в ловушку, в лучах заходящего солнца его глаза сияли как синее бутылочное стекло.

— …спасибо, что так и всего два года, — закончил он фразу, не сводя с меня глаз.

— Я рада, — кивнула я, с трудом отворачиваясь. — Правда рада.

Мы вышли к пруду, нашли свободную лавочку.

Я ждала, он скажет, я всё не так поняла, он не делал ей предложение. Ну или делал в шутку, для какого-нибудь розыгрыша, пранка, хулиганства. Вдруг они всего лишь дурачились — какие только сценарии я ни придумывала, стараясь себя убедить, что Марк Ройтман, мой Марк Ройтман не мог так поступить ни с ней, ни со мной, но правда такова и больше никакова.

— Ты сделал ей предложение? — спросила я.

— Да, я сделал ей предложение, — ответил он. — Пусть всё не так однозначно, как выглядит, но сделал.

— А потом испугался и позорно сбежал?

— Прости, — склонил он голову. Безнадёжно. Обречённо. — Мне правда очень жаль. Жаль, что не был с тобой до конца откровенен. Жаль, что ничего не рассказал. Мне и сейчас сложно об этом говорить. Но если бы я рассказал сразу, то выглядел бы как подлец, а рассказывать теперь — выглядит как оправдание. Я не хочу ни того ни другого — ни оправдываться, ни считать себя подлецом. Меня подставили, Марианна. Вернее, использовали мои слабости, и я попался. Глупо, наивно, как последний идиот попался. Я был рад, что хоть как-то выкрутился, вернее, мне казалось, что я выкрутился, хоть этим и не горжусь. Это долгая и запутанная история, и я бы хотел, чтобы ты услышала её целиком, не сейчас, не между делом. Сейчас я могу сказать тебе только одно: мне очень жаль.

Я кивнула. Мне тоже очень жаль. Но это ничего не изменит. Пути назад нет.

Как бы в груди у меня до сих пор ни болело. Может, я даже до сих пор его любила и куда больше, чем ненавидела. Но нет.

Он предал ту девушку. И предал меня.

Он всё испортил.

— Ну а теперь про Рахманова, — повернулся Ройтман.

— Надеюсь, он не сильно горевал, — усмехнулась я.

Усмехнулась натянуто. Всё же последние два года он был самым близким мне человеком, мужем, другом, любовником, и как ни гнала эти мысли, не могла о нём не думать.

— Не знаю. И возможно, я сейчас скажу глупость, я ведь так и не понял, что у вас за брак, но, мне кажется, он по тебе скучает, — усмехнулся Марк.

— Скучает? — приподняла я бровь.

Ройтман развёл руками.

— Он зол и расстроен одновременно. То срывается без причины, то задумчив до рассеянности. То невпопад смеётся, то молча встаёт и уходит. Он ядовито злословит о твоей смерти, словно ему плевать, но его выдают искусанные губы, красные глаза и твои вещи, что он запретил стирать.

— Ты сейчас шутишь или издеваешься? — смотрела я на Ройтмана, силясь понять, чего он добивается.

Хочет заставить меня поверить, что Рахманову не всё равно? Пытается задеть, чтобы увидеть мою реакцию? Изображает ревность? Или старается понять, что у нас с Рахмановым на самом деле?

Оставь эти попытки, Марк! Мы и сами не разобрались: между нами всё настолько просто, что не о чём и думать, или настолько сложно, что лучше и не пытаться, а тебе бессердечному, что никого и никогда не любил, и подавно эта задачка не под силу.

— Ни то и ни другое. Говорю как есть, — ответил он. — Но есть одно но.

Я выдохнула. Вот, «но» уже ближе к теме, а то я чуть не поверила, что Рахманов и правда по мне скучает, горюет, грустит и ему без меня плохо. Чем чёрт не шутит, мой муж умел удивлять.

— Что за «но»? — спросила я.

— Возможно, он скучал бы меньше, если бы ты прихватила только деньги, ценные бумаги и камни. Если бы был уверен: всё, что ты прихватила, действительно утонуло. Но сколько ни ныряли нанятые им водолазы, сколько мокрых грязных купюр ни достали со дна реки и из салона покорёженной машины, то, что искал, он так и не нашёл, поэтому будет рыть дальше, пока не найдёт.