– Привет! – Он широко улыбнулся.

– Привет! Поздравляю! Ты отлично выступил.

Я не была пьяна, однако выпила добрый глоток водки с тоником на предыдущей вечеринке.

Ноа наклонился к стойке и заказал содовую – похоже, он в ту ночь вообще не пил.

– Классные песни, чел, – отметил бармен.

– Спасибо, дружище, – кивнул Ноа и обратился ко мне: – Не знал, придешь ты или нет.

Даже в полутемном баре голубые глаза Ноа сияли, а светлые волосы, как у серфингиста, не отличались… ну, от настоящих волос.

– А я не знала, придешь ли ты! – Я протянула ему обе руки. Ноа, конечно, не знал, но это был предел моей хмельной раскрепощенности. – Ты, наверное, без сил? Или держишься на адреналине?

– Не представляю, как вы это выдерживаете неделями подряд.

– Ну, быть и ведущим, и приглашенным музыкантом – чистое безумие. Я бы ни того ни другого не смогла, а уж все сразу… Ты обалденно выступил. «Хореограф» получился блестяще!

– А ты оказалась права насчет «Сиропщика».

– Нет-нет, это твоя заслуга. Все дело в актерской игре.

Даже под хмельком я понимала, что зря трачу время знаменитости на нерабочие вопросы. Тут вдруг Ноа прорвало:

– Признай наконец, что не слушала мои песни.

– Как бы я тогда написала сценарий? – искренне рассмеялась я. – И потом, я ведь не с луны свалилась. Кто ж не слышал «Июльскую страсть» в кресле у стоматолога?

– И я о том. Кроме основного, ты ничего не слушала. По своей воле.

Конечно, он поддразнивал, а не выпрашивал комплименты.

– А вот и нет! Мне нравится «Бишоп-гарден» и «Сожаления».

Ноа недоверчиво сощурился.

– Ладно, кое в чем признаюсь. Есть два типа поп-песен, от которых я не в восторге, и твоя «Июльская страсть» как раз принадлежит к одному из них, хотя сама по себе хорошая. Вот это меня и настроило против твоей музыки. Лет двадцать назад. Но теперь я поняла, как недооценивала размах твоих… музыкальных детищ. Боже, ну какая позерша употребит слово «детище» в баре в три утра?

– Позерша из Гарварда, полагаю.

– Нет-нет, я не из гарвардских позеров.

– А где ты училась?

– В Дьюкском.

Его улыбка стала чуть саркастичнее.

– Всемирно известном университете в Северной Каролине? Ты об этом Дьюкском?

– Понимаю, это примерно то же, что и Гарвард, но, поверь, сценаристы из Гарварда так не считают. А ты сам разве не учился в пижонской вашингтонской школе? Я вот ходила в вонючую общеобразовалку в пригороде Канзас-Сити.

– Ну, в колледж я вообще не ходил, так что пижонская школа не считается. Меня готовили к поступлению в Кеньон, а я вместо этого пел за деньги в подземке. И какие же два типа песен ты не выносишь?

– Сразу предупреждаю: в музыке я не спец.

– Понял.

– Первый тип – это песни про долгие отношения или брак, и текст там вроде такого: «Иногда до того было плохо, что мы чуть не расстались, но все-таки справились». Выходит смешно: с одной стороны, воспевается долготерпение любви и все такое, а с другой стороны, текст намекает: «Жить с тобой – сущий ад, но мы выстояли!»

– Хм-м. Никогда об этом не задумывался.

– Таких песен куча. «Мы друг другу понравились, ты свела меня с ума, я хотел тебя прибить. И все-таки, милая, после всех этих лет я до сих пор с тобой!» Кстати, получится хороший скетч. «Хотя ты отравила мою кошку, хотя тебя стошнило на подушку, которую я целую вечность вышивала крючком»… Знаешь, как на свадьбах, когда женатые пары просят встать и диджей обращается к гостям: «Сядьте, если женаты меньше десяти лет, меньше двадцати, меньше тридцати». И под конец остается только пара девяностолетних старичков, женатых с пятидесятых.

– Знаешь моего бэк-вокалиста Джимми? Я только у него на свадьбе такое видел. Мы ведь с тобой белые, средний класс. По-моему, у нашего брата такие конкурсы не водятся.

– Да, ты прав. Но можно вот как сделать: камера задерживается на каждой паре, все им хлопают, они откровенничают о своей семейной жизни… И гости умиляются: «Ой, как трогательно!» – а девяностолетняя бабулька думает про себя: «Семьдесят лет мечтала его придушить, до того мерзко чавкает».

– Да, забавно. Вообще-то, – с напором произнес Ноа, и мы встретились взглядами.

– Спасибо, вообще-то.

– Загвоздка вот в чем: я таких песен никогда не писал, потому что не был женат.

– Ах да, извини. «Июльская страсть» относится ко второму типу. В них парень всегда говорит девушке: «Детка, ты не подозреваешь, какая ты красивая. Ты идеал, до чего же я везучий, неужто попал в рай?»

Ноа неуверенно улыбнулся.

– А что не так со словами «Детка, ты не подозреваешь, какая ты красивая. Ты идеал, до чего же я везучий, неужто попал в рай?»?

Я подсознательно радовалась, что хитростью заставила Ноа сказать мне: «Детка, ты не подозреваешь, какая ты красивая. Ты идеал, до чего же я везучий, неужто попал в рай?»

– Не по душе мне «Ты не подозреваешь, какая ты красивая», – объяснила я. – Будто любовь зависит либо от незнания девушки, либо от низкой самооценки. А героиня таких песен всегда странная смесь ребенка и загадочной соблазнительницы. Короче, слова можно поменять на: «Ты мне нравишься, потому что отвечаешь нынешним стандартам женской красоты, и, к счастью, об этом не подозреваешь, а твоя наивность возвышает меня в собственных глазах».

– Длинновато получилось, но согласен. Похоже на ту сцену в романтических комедиях, когда у героини мука на носу, а она и не догадывается, да? Слышал, многих это бесит…

Надо же, запомнил! Удивительно. Или просто дразнит?

– Я предупреждала, что люблю поворчать. – Я пожала плечами.

– Я предупреждал, что мне такое нравится? Хотя, по-моему, ты путаешь песни второго типа с песнями третьего. Да, есть песни из серии «ты не подозреваешь, какая ты красивая», но это не то же самое, что: «Поверить не могу, ты настоящая, а не мечта! Поверить не могу, что мы встретились!» Если песня написана с душой, она повествует о необыкновенном трансцендентном опыте двоих людей. – Заметив мое молчание, Ноа добавил: – Только не говори, что любовь – это бред собачий.

– Ну… – Я вдруг вспомнила до странного похожий вопрос Дэнни. – Надеюсь, нет.

– Не понимаю, зачем писать сценарии для ромкомов, если считаешь любовь приторной сказочкой.

– Я не притворяюсь экспертом. Я сомневаюсь и пишу о своих сомнениях.

– Тогда объясни мне, пожалуйста, что для тебя приторность? Я вот за двадцать лет так и не разобрался, где черта между слащавостью и, скажем, эмоциональной выразительностью? Как отправить песню, фильм или событие в реальной жизни в какую-то из этих категорий? Меня вот «Сиропщик» задел за живое.

– Хороший вопрос, – ответила я после небольшого раздумья. – Черта между ними субъективна, верно? Это как определение непристойности Верховным судом: «Ее сразу видно».

– Назови по-настоящему романтичную песню, без приторности.

– Рискну показаться предсказуемой, но у «Indigo Girls» есть такая песня, «Dairy Queen»[14].

– Там ведь у героев не сложилось?

– Ну, счастливый конец не обязателен.

Надо же, слышал эту песню! Впрочем, удивления я не показала. Конечно, фанатам она нравилась, и все-таки с «Closer to fine»[15] не сравнить.

– Согласись, легко избежать приторности, когда поешь об утерянной любви. Представляю сюжетный поворот в твоих ромкомах: герои расстались, всем грустно.

Я рассмеялась.

– Не знаю, какой там поворот, я пока ни одного сценария к фильму не написала.

Ноа разглядывал меня с искренним любопытством, а такое для меня редкость.

– А ты когда-нибудь влюблялась?

– Ну… Я даже замужем была. – Он опустил взгляд на левую руку, которой я держала бокал. Я взяла бокал в другую и пошевелила перед Ноа пальцами без кольца. – И развелась. Такая вот дерзкая разведенка. Выскочила замуж сразу после универа.

– И поэтому не любишь песни про пары, которые остались вместе, несмотря на трудности? – Он отпил содовой. – Или я упрощаю?

– Как по мне, развод – точно не конец света. Мой развод мне кажется личным провалом, но в то же время огромным облегчением. Останься я замужем, не добилась бы такой карьеры.

– А в самом начале, когда вы только поженились, ты себя спрашивала: «Неужто я попала в рай?»

– Нет, – рассмеялась я. Ноа тоже удивленно рассмеялся. – Я вроде бы влюблялась один раз. Но не в мужа.

Ноа по-прежнему разглядывал меня с любопытством и восхищением, будто интересную картину. Вот она, трудность общения со знаменитостями: они по щелчку пальцев могут околдовать тебя, и ты купаешься в мягком сиянии, а потом они уходят, и ты возвращаешься в унылый мир.

– «Вроде влюбиться» – это как?

Эллиот был на первой афтепати в большом французском ресторане (ему бы гордость не позволила пропустить такое событие), а на вторые афтепати он перестал ходить с тех пор, как женился.

– Жалкая история, – признала я. – Есть на «НС» один человек, которого я считала родственной душой. Мы не встречались. Просто дружили, а я думала, мы и в работе, и в жизни друг другу подходим. Вот только он так не считал, поэтому история и жалкая.

– Никак не пойму, ты серьезно про «родственные души»?

– Увы, серьезно.

– И он до сих пор тебе нравится?

– Слава богу, нет! Давно прошло.

Мы замолчали, на миг затихли разговоры и рок семидесятых, и в тишине раздался щелчок кия по бильярдному шару.

– Судя по твоим песням, ты влюблялся тысячу раз.

– Вовсе нет. – Ноа покачал головой.

– Тоже вздыхаешь по прошлой любви?

– Увы, с кем бы я ни встречался, никогда не считал, что это навсегда. А сейчас и вовсе понимаю: все мои отношения были обречены. Наверное, я просто внушал себе, будто между нами есть нечто общее. Так… если начну лекцию о теории привязанности, покажу себя постоянным клиентом психотерапевтов. – Ноа поднял бокал. – Зато не пью.