— А почему только те, кто старше сорока? — поинтересовалась я.
Марина засмеялась, потом легонько прикоснулась пальчиком к моему носу, как будто восхищаясь моей наивностью.
— Потому что — какие неприятности их могут поджидать? Они слишком стары для неприятностей — по крайней мере, для тех неприятностей, которые мы для себя ищем! — Она заговорщически сжала мое плечо. — Но это совершенно не означает, что им не нужны деньги. Жажда денег вечна. Позолотишь правильную руку… и вот твое письмо уже отправилось в Венецию. Еще одна монета — и письмо от твоего люби… супруга, дорогая моя, попадает сюда.
— А вы могли бы подсказать мне, кто из послушниц для меня мог бы отправиться в Венецию? — Я опять воспрянула духом, вспоминая письмо, которое теперь могу отправить. А благодаря Джакомо у меня был полный кошелек денег, которые я собиралась потратить на написание ему писем.
— Подожди! Подожди! — остановила меня Марина, хватая за руку и вновь усаживая меня на диван. — Ты как испуганная лань, готовая вот-вот сбежать! Позволь, Катерина, я расскажу тебе одну историю!
Я вновь опустилась на диван, но мысленно была уже где-то далеко.
— Эти послушницы… они не только передают письма. Нет! Они — слуги юношеской любви! Жила как-то монашка в монастыре Сан Джакомо ди Галиция, неподалеку от нас на этом острове. Она жаждала вновь увидеть своего возлюбленного. Послушница, которая ей помогала, просчитала, что кладовая, расположенная у канала, — идеальное место для встреч. И они стали вместе рыть подкоп под одной из боковых стен. С помощью садовой лопаты они копали все глубже и глубже. Через месяц подкоп был готов.
— Но неужели никто из заходивших в кладовую не замечал подкоп? — удивилась я.
— Никто. Они завалили его огромным камнем, который отодвигали, когда приходили копать. Возлюбленный монашки мог выходить и прятаться по нескольку дней — иногда недель! Как ей повезло!
Я ухватилась за эту историю. Сама готова была рыть свой тайный ход.
—
Марина встала проводить меня до дверей, давая понять, что время моего визита истекло. Но я почему-то уже уходить не торопилась. Мне хотелось быть рядом с ней. Она притягивала меня своим умением контролировать ситуацию, господством над правилами, волшебной красотой. Я представить себе не могла, как вернусь в свою одинокую келью.
— Пойдем, Катерина. Через несколько часов будут бить колокола к заутрене. Посидишь на рассвете в этой холодной церкви — пожалеешь, что осталась сплетничать со мной!
— А почему вы здесь? — внезапно поинтересовалась я. Этот вопрос не давал мне покоя с тех пор, как я вошла в келью. И даже больше: с тех пор, как я впервые заметила ее в трапезной, без апостольника, с украшениями в волосах. — Кажется, что вам… вам не место в монастыре. — Я зарделась от собственной дерзости.
— Ради свободы, — дьявольски улыбнулась она. — Чтобы поступать так, как мне заблагорассудится.
Не такой ответ я ожидала услышать. Но я чувствовала, что она не лукавит.
Глава 38
Глава 38
Я нашла свою ниточку к дому. Одна из послушниц, Кончитта, отнесла мое первое письмо Джакомо. Кончитта была несговорчивой вдовой рыбака. Она постоянно жаловалась.
— Синьорина, хватит уже бумагу марать, давайте сюда ваше письмо! Аббатиса мне голову оторвет, если я опоздаю! — Я написала целую поэму на семь листов и продолжала дописывать, когда она вырвала у меня последний лист.
—
И она была права: я весь день была не в себе от волнения, что мое письмо дойдет до Джакомо, от нетерпеливого ожидания получить от него весточку — может быть, уже через несколько часов!
Кончитта не была похожа на человека, готового служить вестником любви. Единственное, что ее заботило, — две серебряные монеты, которые я положила ей в ладонь. А потом она улыбнулась, обнажив несколько черных дыр во рту, где не хватало зубов. Ей было чуть больше сорока, у нее были крепкие руки, привыкшие к тяжелому труду. Но она была грубой, как старая морская губка.
Часы, проведенные в ожидании ее возвращения в монастырь, — Господи, они казались вечностью. Я присоединилась к другим пансионеркам, которые играли в трапезной. Моей любимой игрой была
Горбатая девушка с завязанными глазами — звали ее Арканджела, — казалось, хотела со мной подружиться. Однажды я заметила, как она, увидев, что я поставила на картинку с грушей, вытащила из мешочка именно эту картинку. Может быть, она знала какой-то секрет, на каком квадратике что нарисовано, могла угадать по тому, как они сложены. Она сняла повязку и заискивающе улыбнулась мне. Я несмело улыбнулась ей в ответ. Бедняжка, она была вся скрюченной, к тому же плохо видела и постоянно щурилась.
Я не могла дождаться возможности уйти отсюда. К тому же в трапезной воняло несвежей пищей, и меня снедало нетерпение.
В приоткрытую дверь я заметила проходящую мимо Марину и тут же вскочила с места, оставив игру и остальных девушек.
— Марина, — окликнула я, спеша за ней по коридору в сторону опочивален.
— Я рада, что ты сделала мудрый выбор, — похвалила она, когда я ее догнала. Она повернулась, чтобы предостеречь меня. — Здесь все будут делать вид, что они твои друзья, но мигом побегут к настоятельнице, чтобы рассказать все, что знают про тебя. Будь осторожна!
— Ох… — охнула я. — Вы правы. Буду их сторониться.
— Вот-вот! — Марина остановилась у дверей своей кельи. Губы растянулись в лукавой улыбке. — Ты знаешь французский?
Я подумала о розовых шелковых подвязках, которые мне подарил Джакомо в парке Сан-Бьяджо. Мысленно услышала, как он читает мне стихи, ощутила его поцелуи, которыми он осыпал мои бедра.
— Немного, — зарделась я.
— Тогда настало время научить тебя большему! — Она потянулась за моей рукой, игриво ее поцеловала и втянула меня в свою келью. — Французский — язык любви!
Глава 39
Глава 39
Живущая в келье Марины канарейка радостно приветствовала нас щебетом. Я села на диван, взгляд мой упал на необычный подсвечник, который стоял на столе рядом со мной. Сделанный из алебастра, выкрашенного в яркие синие, зеленые и оранжевые цвета, он напоминал павлина. У него были позолоченные бронзовые лапы с острыми когтями — на удивление устрашающие для предмета декора.
— Нравится? — спросила меня Марина. Она стояла у книжных полок, перелистывая небольшую толстую книжку, и смотрела на меня.
— Нравится. Я не видела ничего подобного.
— Потому что подсвечник французский, — объяснила Марина, — сделан в Шантильи, имитация настоящего китайского фарфора.
Как же она любила жизнь! Даже несмотря на то, что Марина была облачена в мрачную, черную шерстяную рясу, а я — в дорогие шелка, создавалось такое впечатление, что я крестьянка-простушка, а она — настоящая королева.
— Вот еще кое-что французское, — сказала она, подходя ко мне с книгой в руках. — Чудесное собрание мудрых мыслей французского священника Пьера Шаррона. — Она опустилась рядом со мной на диван и протянула книгу. — Моя послушница, Лаура, приносит мне из Венеции все запрещенные книги.
— А почему она запрещена? — поинтересовалась я, когда эта недозволенная книга, казалось, ожила у меня в руках. — Что плохого в мудрых мыслях?
— Клеветники обвинили месье Шаррона в том, что он атеист, — сказала она. — Но он прежде всего вольнодумец.
Марина перевернула страницу, которую заложила тонкой шелковой лентой. Ее пальцы коснулись моих, когда я держала открытую книгу.
— Послушай, — наклонилась она, чтобы прочесть. Я кожей ощущала ее теплую щеку. Сначала она читала предложения на французском, а потом непринужденно их переводила.
«Большинство аристократических умов большей частью вольнодумцы. Ничто так не развращает и не порабощает разум человека, как возможность иметь и понимать не одно мнение, убеждение и стиль жизни».
— Видишь, — объяснила она, — он всего лишь говорит, что мы не должны оставаться рабами одного мнения.
— Но он же не отрицает Бога? — уточнила я, делая вид, что внимательно изучаю книгу, хотя, разумеется, прочесть в ней ничего не могла. Пока я разглядывала, несколько прядей наших волос переплелись над страницами.
— Нет… нет, Бога он никогда не отрицает, — мягко возразила Марина.
Она взяла мой палец и ткнула им в строку:
— «Господь создал человека, чтобы тот познал Истину, но он не может познать ее доступным человеку способом», — прочла Марина. Я заметила, что руки моей она не отпустила. — Он приводит доводы в пользу возможности иметь разные мнения — даже поклоняться разным религиям, — чтобы освободиться от фанатизма. Кому дано познать Истину, Катерина?
Она повернулась ко мне лицом. Ее влажные губы загипнотизировали меня, как будто были созданы Творцом для поцелуев.