Голова у меня закружилась. Скорее всего, она наслаждалась моим смущением. Она не сводила с меня глаз, на губах играл намек на улыбку. И прежде чем я успела понять, что происходит, она украла у меня два поцелуя в губы. Какие же мягкие у нее губы!

Я отшатнулась от нее. Джакомо! Что я наделала?

— Мне пора, — вскочила я, начав заикаться. — Кончитта… Кончитта с минуты на минуту вернется с письмом из Венеции.

— Конечно-конечно, — холодно отреагировала она. — Ты же ждешь любовную записку. — Марина закрыла книгу, словно тоже потеряла к ней интерес.

Я побежала в свою келью. Лицо мое горело. Я зарылась головой в подушку. Господи, прости меня! Клянусь, я забуду все, что произошло. Я так скучаю по своему супругу, что, наверное, от одиночества моя любовь выплеснулась наружу.

Остаток дня я провалялась в кровати, мне было слишком стыдно и нос показать наружу. Но сердце все не находило успокоения. С головы до ног меня переполняло восторженное волнение, то ли от внезапных поцелуев, то ли в ожидании письма от супруга моего — я разобрать не могла.

Я уже проголодалась, а в комнате стали сгущаться тени, когда в дверь наконец-то проскользнула Кончитта. На ее лице сияла широкая улыбка, а из кармана она достала запечатанное письмо. Когда на конверте я увидела почерк Джакомо, тут же расцеловала эту старую морскую губку в обе щеки. Поцелуям она обрадовалась, но еще больше обрадовалась очередным двум монетам, которыми я ее вознаградила.

Позже, расхаживая взад-вперед по комнате, я тысячу раз перечитала его письмо.

«Ангел мой, любимая Катерина… Твое письмо сегодняшним утром удержало меня от того, чтобы наложить на себя руки, и наполнило душу мою радостью! Письмо пришло, когда я брился и уже раздумывал над тем, чтобы перерезать горло лезвием. Я чувствовал себя плохо, отвратительно спал, а если забывался сном, не желал покидать благословенное счастье, которое я находил в мечтах о тебе. Когда я не спал, время проводил за картами — и всегда проигрывал. Возвращаясь домой на рассвете, я пошатываясь прохожу мимо нашей тайной дверцы, как безумный бьюсь в нее, а потом силой воли возвращаю себя к суровой действительности, что ты уехала. Катерина, когда мы увидимся вновь? Я должен увидеть свою жену или умру от отчаянья! Твой Джакомо, который прямо здесь запечатлел поцелуй на странице»

«Ангел мой, любимая Катерина…

Твое письмо сегодняшним утром удержало меня от того, чтобы наложить на себя руки, и наполнило душу мою радостью! Письмо пришло, когда я брился и уже раздумывал над тем, чтобы перерезать горло лезвием.

Я чувствовал себя плохо, отвратительно спал, а если забывался сном, не желал покидать благословенное счастье, которое я находил в мечтах о тебе. Когда я не спал, время проводил за картами — и всегда проигрывал. Возвращаясь домой на рассвете, я пошатываясь прохожу мимо нашей тайной дверцы, как безумный бьюсь в нее, а потом силой воли возвращаю себя к суровой действительности, что ты уехала.

Катерина, когда мы увидимся вновь? Я должен увидеть свою жену или умру от отчаянья!

Я поцеловала это же место. Хотела почувствовать и ощутить теплоту его поцелуя, который он запечатлел несколько часов назад. Казалось, что он находится рядом со мной в комнате, заставляет меня улыбаться, смеяться, чувствовать себя, как всегда, желанной. О чем я думала, когда на долю секунды меня соблазнила монашка, Марина Морозини?

«Ох, Джакомо! Прости слабовольную Катерину! Я люблю тебя всем своим сердцем!»

«Ох, Джакомо! Прости слабовольную Катерину! Я люблю тебя всем своим сердцем!»

Глава 40

Глава 40

Кончитта отправлялась в Венецию каждую среду. Поэтому Джакомо стал ожидать от меня писем именно в этот день и всегда присылал мне ответ. Целую неделю я писала ему, исписывала целые страницы, во всех подробностях передавая свои дни. Я даже поведала ему о Марине, о том — осторожно, — что она меня поцеловала. Он воспринял это легко, написал мне ободряющий ответ: «Не изводи себя из-за пары поцелуев, ангел мой. Разве кто-то может устоять перед твоим обаянием? Могу только восхититься тому, как сестра Морозини ищет возможность удовлетворить свои желания».

И тем не менее я хотела как-то доказать ему свое постоянство, свою преданность. И спустя какое-то время у меня возникла идея.

«Джакомо, любовь моя, закажи свой миниатюрный портрет, а потом пришли его мне в кольце. Только попроси ювелира спрятать его получше, чтобы никто не заподозрил, что он внутри. Тогда, нося кольцо, я смогу тобою любоваться, делиться с тобой секретами, осыпать тебя поцелуями, носить твое любимое лицо на пальце, возле вены, которая идет прямо к сердцу».

Через две недели Кончитта принесла мне из Венеции плоский бумажный пакет. Я взяла его в руки — на удивление легкий.

— Это он вам передал? — разочарованно протянула я. — Похоже на книгу.

— Он передал только это, — ответила Кончитта. — А еще он сказал: «Передайте ей, чтобы молилась святой Катерине, и пусть каждый день читает «Патер ностер» и «Богородица Дева, радуйся», как и я каждый день молюсь своему покровителю святому Джакомо».

— Это он так сказал? — Я опустилась на жесткую кровать, у меня закружилась голова.

Кончитта пожала плечами, как будто говоря: «Я и сама его не поняла». Плохой знак, когда возлюбленный советует тебе больше молиться. И мы обе это понимали.

Кончитта ушла, я несколько минут держала пакет, не открывая. Читать совсем не было настроения. Наконец я стала стягивать бечевку и разрывать оберточную бумагу.

Я увидела старый кожаный переплет с медными застежками. На обложке был грубый оттиск «Богородица с Христом». Часослов. Джакомо, неужели в монастыре мне нужен часослов? Я открыла первую страницу, ожидая увидеть ненужные слова.

Но вместо них увидела нечто неожиданное: внутри книги был вырезан квадрат. В этом квадрате находилась крошечная восьмиугольная шкатулочка. А внутри шкатулки я обнаружила золотое кольцо.

Я вертела кольцо в руках, пытаясь понять, где же спрятан портрет. Лицо, вырезанное в слоновой кости, — красочный образ моей святой, святой Катерины. А вокруг ее портрета нанесена белая эмаль. Я провела по нему пальцем и почувствовала остатки клея. Меня будто иглой кольнуло. Я отодвинула его пальцем. Ничего.

Я поднесла кольцо к окну, рассмотрела его более пристально. Теперь я смогла разглядеть, что на выпуклости поставлена практически незаметная голубая точка. Я вытащила из прически металлическую шпильку и острым концом нажала на точку. Портрет на кольце открылся.

Я взвизгнула от радости. Передо мной было лицо Джакомо, в профиль. Портрет вышел очень похожим, и так искусно выписан — должно быть, над ним потрудился мастер с кисточкой не толще волоса.

Внутри изувеченной книги я обнаружила приклеенную к форзацу записку. Послание гласило:

«Джакомо ревнует к портрету, который будет жить на твоем пальчике каждый день. С ним будут беседовать, его будут целовать, к нему будут прикасаться аппетитные ручки Катерины… она ласкает его… ох! Приди сюда и спаси меня, как школьника, насилующего природу!»

Я спрятала книгу в ящик письменного стола. Я до сих пор ее храню. Это лучший часослов, который мне доводилось читать.

Глава 41

Глава 41

— Святая Катерина на портрете — вылитая ты! — воскликнула Марина, потянувшись за моей рукой, чтобы рассмотреть кольцо поближе.

Мы сидели рядом на каменной скамье в крытой галерее. Остальные уже почивали в своих кельях после обеда — стояла невыносимая жара, самое начало августа. Лицо Марины лоснилось от пота, а в черной рясе в такую жару было просто невыносимо. Ни одного дуновения ветерка. Единственное прохладное место — у фонтана в центре площади, где из клювов двух дельфинов в чаши-ракушки текла вода.

Я посмотрела на свое кольцо. Конечно же, я обожала его по причинам, о которых Марина даже не догадывалась.

— Я дам тебе за него пятьдесят цехинов, — предложила она.

Я отдернула руку. Ее предложение обескуражило меня.

— Зачем оно вам? — удивилась я. Зачем ей мое кольцо?

— Тогда я смогла бы носить твой портрет на своем пальце и постоянно тобою любоваться. — Она вытянула вперед руку, чтобы я восхитилась ее белоснежной идеальной кожей.

— Но… я не могу с ним расстаться, — ответила я, прижимая кольцо к сердцу. — Это подарок. — От своего признания я зарделась. Мое смущение не осталось незамеченным.

— Подарок. От… твоего супруга?

— Да, — ответила я, опустив голову. У меня неожиданно возникло желание защитить себя. Не стоило мне рассказывать ей ни о Джакомо, ни о кольце.

— Тогда, разумеется, его продавать нельзя. — Марина еще немного отодвинулась от меня, продолжая сидеть на скамье. — Я никогда не продаю подарки своих любовников. Моя шкатулка с драгоценностями ломится от всяких безделушек! — Она пристально посмотрела на меня, наблюдая за моей реакцией.

— У вас… есть любовник? — удивилась я. Как ей удалось завести любовника в монастыре?

— Ну конечно же! — неожиданно резко ответила она. — Он француз. Важный человек из Венеции, но…

— Но…

— Больше сказать не могу. Он иностранец, а я — голубых кровей. Будет беда, если кто-нибудь о нас узнает. Совет Десяти[42] может заподозрить меня в том, что я передаю ему государственные тайны.