— Катерина, — прошептала Лаура, когда мы закрыли за собой дверь и я повернулась, чтобы идти к себе в келью. — У меня для тебя записка.

— Записка? От кого?

Лаура подошла ближе и вложила мне в руку сложенный листок. Она ушла еще до того, как я осознала, что сжимаю его в руке.

Я прошла дальше по коридору, сердце бешено колотилось. Неужели кто-то узнал, что я натворила? Это угроза? Я открыла дверь своей кельи, закрыла за собой дрожащими руками и стала читать: «Встретимся там, где я впервые тебя увидел». Джакомо. Я тут же узнала знакомый почерк. Ни подписи, ни места. Хитер, как всегда.

«Встретимся там, где я впервые тебя увидел». Что он имел в виду? Сперва я подумала о Венеции: нашей встрече в моем отчем доме, почти год назад. Но он отлично знает, что я не смогу покинуть стены монастыря.

«Встретимся там, где я впервые тебя увидел». В день, когда давала обет Леонора Вендрамини? После выкидыша. У воды. У старого дерева.

Я накинула на плечи шерстяной плащ и выскользнула на улицу, бросившись к своему прошлому. Иллюзий у меня не осталось. Слишком много горя убило нашу любовь. Но я все равно бежала, только для того, чтобы в последний раз прикоснуться к своему прошлому.

Я знала, что матушка настоятельница занята Мариной. Но в монастыре были и другие настырные женщины, которые могут меня заметить. Я пробежала через крытую галерею, которая оказалась безлюдна. Прибежав к началу вымощенной тропинки к лагуне, я взглянула на пустынную зимнюю лужайку. Все монашки и послушницы были внутри, грелись. Оглянувшись назад, я побежала к воде. Холодный ветер развевал плащ и юбки.

Пару шагов, и я оказалась у старого дерева. Листья облетели, только голые ветки скребли небо.

— Катерина! — услышала я громкий шепот из-за толстого, сучковатого ствола. Я обошла дерево, следуя на звук знакомого голоса.

— Джакомо! — воскликнула я. Каким же он выглядел изможденным. В его глазах — некогда темных и блестящих, поселилась грусть, они потускнели. На лбу залегли морщинки. — Как ты можешь так рисковать и приходить сюда? — спросила я, кутаясь в плащ. Меня била дрожь. Он тоже кутался в толстый плащ, из-под которого виднелись коричневые шерстяные бриджи. Никакого тебе яркого шелка.

— Я не мог не прийти. Хотел попрощаться.

— Попрощаться? — ахнула я в оцепенении. В некотором смысле он уже давно сказал мне «прощай». Только я предпочла этого не слышать и продолжала все плыть против течения.

— У вас с Мариной из-за меня одни беды, — объяснил он. — Пришло время мне забыть вас обеих.

— Но здесь нет твоей вины, — заверила я, ощущая слабость из-за того, что он берет на себя ответственность за то, как я поступила с Мариной. И тем не менее я не собиралась ни в чем ему признаваться. Пусть до конца жизни продолжает верить, что я ангел. Пусть никогда не узнает, что я совершила.

— Я никогда не хотел причинить тебе вред, — сказал он, недоверчиво качая головой. — Ты должна это знать. И все же… я тебя обидел. Я слышал, что Марина поправляется?

Я кивнула. На глаза начали наворачиваться слезы.

— Джакомо, неужели ты оставишь нас обеих на этом несчастном острове?

— Я должен, ангел мой. Прошу тебя, не плачь, — умолял он. — Мысль о том, что я сделал тебя несчастной, для меня невыносима.

— Да! Ты сделал меня несчастной! — призналась я. И расплакалась, не в силах удержаться и скрыть свои истинные чувства. — Я любила тебя, мы поклялись друг другу, а для тебя все это оказалось пустым звуком.

— Человек никогда не должен клясться в вечной преданности, даже красивейшим из женщин, — сказал он, наматывая на палец выбившуюся прядь моих волос. Он обезоруживающе посмотрел мне в глаза. — Мне кажется, мы оба это поняли… ведь так?

— Нет, не так! — выкрикнула я и покачала головой. — Нет, не каждый человек не должен клясться. А именно ты! Тебе не стоило давать клятв в вечной верности.

Он вздохнул:

— Наверное, ты права. Дело во мне. Единственное, что я знаю точно: если бы я мог изменить себя ради другого человека — это была бы ты. Я так тебя любил. Но… помнишь, что я однажды тебе сказал? Человек не волен изменить свою природу.

— А ты действительно хотел измениться? — поинтересовалась я, вглядываясь в его глаза. — Или это всего лишь уловка?

— Уловка? Как ты можешь меня в таком обвинять? Я больше всего хотел стать для тебя достойным супругом. — Он разозлился. — Меня с презрением отверг твой отец. Заставил почувствовать себя недостойным. Ничтожеством.

Сердце мое, которое он разбивал уже сотню раз, сейчас защемило за него. Я обхватила руками когда-то любимое лицо.

— А если бы отец не отослал меня в монастырь? — спросила я, пытаясь понять. — Если бы ты никогда не встретил Марину?

— Если, если, если — одни «если», Катерина, — воскликнул он, отворачиваясь. — Думать обо всех этих проклятых «если» — только усугублять наши беды.

Я молчала. Он не хотел ворошить прошлое, как и не хотел шагать со мною в будущее. Остались только эти скоротечные мгновения. По щекам моим покатились слезы — горячие, жалящие.

— Не плачь, ангел мой, — молил он с грустной улыбкой. — Я пришел сюда не для того, чтобы тебя расстраивать. Пришел, чтобы передать тебе вот это.

Он достал из кармана брюк маленькую толстую книжечку.

— Это экземпляр книги Данте «Ад». Помнишь те стихи, которые я переписал для тебя в ту ночь, когда ты покидала Венецию?

— Конечно, помню, — ответила я, вытирая слезы.

— Здесь все произведение целиком. Я хочу, чтобы это было у тебя. — Он протянул мне книгу. Кожаная обложка была потертая и мягкая, пергаментные страницы были тонкие, как луковая шелуха. — Данте учит нас, что жизнь — это путешествие: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины»[73]. Свою жизнь, Катерина, я промотал. И по пути потерял и тебя. Но я тебя никогда не забуду.

Я прижала драгоценный подарок к груди.

— И я тебя, — эхом отозвалась я.

Холодное оранжевое солнце садилось в море, а черные ветки над нами дрожали на фоне чернеющего неба.

— Прощай, мой ангел, — произнес он, в последний раз склонившись и целуя мне руку. — Моя единственная супруга.

Глава 88

Глава 88

Венеция, 1774 год

— И вы больше с ним не встречались? — допытывалась Леда. Она протянула руку, чтобы взять за руку Катерину.

От ее прикосновения Катерина ощутила участие и тепло и печально ей улыбнулась.

— Больше не встречались. Через год Джакомо арестовала государственная инквизиция за хранение запретных книг по магии, за то, что околдовывал знатных вельмож, чтобы брать у них деньги. Как он поступил с синьором Брагадини. Джакомо заперли под свинцовой крышей.

— Посадили в тюрьму! — воскликнула Леда. — И на сколько?

— Инквизиторы никогда не говорят, как долго продлится заточение. И суда не было. В конечном итоге это не имело значения — он сбежал. Он стал одним из тех немногих смельчаков, которым удалось вырваться из этой тюрьмы.

— Сбежал? Да как же это?

— Мне известно только то, что рассказал Пьетрантонио. А сам он собрал сплетни по городу. Джакомо киркой прорыл лаз в камере, выбрался на крышу и по веревке, сделанной из связанных простыней и салфеток, спустился. — Катерина засмеялась. Его изворотливость продолжала ее восхищать. — На гондоле он отправился на материк, а куда делся потом — загадка.

— А он может вернуться? — поинтересовалась Леда со свойственной юности надеждой. — Возможно, однажды инквизиторы его простят?

— Быть может, милая, — ответила Катерина. — Однажды… быть может.

Леда откинулась назад, выглядела она очень усталой. Она прикрыла глаза, и вскоре Катерина услышала ее тихое дыхание.

Катерина и сама вздохнула с огромным облегчением. Она перекрестилась и поблагодарила Господа за то, что вернул ее любимую девочку.

Глава 89

Глава 89

— Вы так мне и не рассказали, — шутливо попеняла Леда Катерине несколько дней спустя, — вышла ли Джульетта замуж за Стефано Каваллини.

Они сидели вдвоем в своих любимых креслах у окон, выходящих на сверкающую водную гладь, и разворачивали одежду и белье, которые вместе купили на Бурано. Время, когда в них будет нуждаться малыш, неумолимо приближалось.

— Вышла. — Катерина замолчала и улыбнулась. Она до сих пор не могла поверить, что это произошло. Джульетта, получившая такое прекрасное воспитание… в конечном итоге не оправдала возложенных на нее ожиданий.

— Неужели она осталась без гроша? — не поверила Леда. — Не похоже.

— Первые годы они считали гроши… это правда, — объяснила Катерина. — Отец Джульетты отказал ей в приданом. И неудивительно. Но как только родилась Мария-Маддалена, он растаял. Джульетта — единственный ребенок в семье, смысл всей его жизни. Думаю, он решил, что не стоит злиться, если он все равно сильно ее любит.

— А Стефано живет за счет ее богатой семьи? — поинтересовалась Леда, пытаясь разобраться в ситуации. Для нее, рожденной в знатной семье, подобная история была чем-то немыслимым.

— В конце концов Стефано и сам стал процветать, — поправила ее Катерина, испытывая за него гордость.

— Конюх? Правда?

— Правда-правда! — заверила Катерина. Ей нравилось наблюдать за изумлением Леды. — Со временем он прослыл талантливым ветеринаром. Он лечит даже арабских скакунов, которыми владеет королевская семья в Неаполе. По своей работе он часто путешествует, оставляя Джульетту дома с детьми. От этого ей грустно… но в общем и целом, мне кажется, — она счастлива. А тебе как показалось?