— На чем мы… — начала Марина, неспешно наливая себе чай. — Ах да. Ты никогда не задумывалась, почему я отправила Леду к тебе?
— Нет… не задумывалась, — солгала Катерина.
— Она напомнила мне тебя, — голос Марины болезненно ранил. — Нашу невинную Катерину, беременную и влюбленную. Только… кто же знал в то время, насколько безумно ты влюблена? Смертельно!
Резкий солнечный свет заглянул в окно, полосами лег на лицо Марины. Кожа ее казалась желтой, ни кровинки в лице, ни следа былой красоты. Катерина понимала, что это она всему виной. Она опустила голову, признавая чувство глубокой вины.
— Да… я просила тебя позаботиться о Леде, чтобы наказать, — продолжала Марина, у Катерины все внутри перевернулось. — Чтобы заставить тебя вновь пережить прошлое. Чтобы напомнить тебе, что ты потеряла, — и чтобы ты задумалась над тем, как поступила со мной.
— Я понимаю, — пробормотала Катерина, не поднимая глаз.
Она чувствовала себя совершенно голой, с сорванными масками. Однако где-то в глубине души она отыскала еще одну толику мужества. Она понимала, что больше такого шанса может не представиться. И ухватилась за эту возможность.
— Я давно хотела вам сказать… — произнесла Катерина, поворачивая голову так, чтобы смотреть Марине прямо в глаза, — что очень сожалею о том, что с вами сделала. Я была не в себе. И что бы вы ни совершили, вы не сможете наказать меня больше, чем я сама себя все эти годы наказывала. Марина, вы сможете меня простить? Я молю вас… искренне, от всего сердца простить меня.
Марина удивленно, протяжно вздохнула. В комнате повисла тишина, только в коридоре раздавалось отдаленное эхо. Катерина понятия не имела, что ожидать от своего давнего врага, любовницы и подруги. Женщины, которая однажды предала ее и которую в свою очередь предала сама Катерина.
Марина минуту-две еще мерила ее взглядом. Потом заговорила негромко, почти зашептала:
— Сделанного не воротишь, Катерина. — Марина помолчала. — И тем не менее мы обе сожалеем о каких-то своих поступках.
Катерина подождала, но когда продолжения не последовало, понимающе кивнула. Марина опустила глаза и продолжила писать.
С легким сердцем Катерина встала, чтобы уйти. Она вернулась в монастырь с одной целью — найти Леду. Но вместо этого получила кое-что другое. Это было не прощение. До него далеко. Но было такое чувство, что Марина сняла с ее души тяжкий груз.
«Сделанного не воротишь. И тем не менее мы обе сожалеем о каких-то своих поступках».
Тайна того, что когда-то натворила Катерина, казалась ей самой острым камнем в руках, который она стыдливо прятала от посторонних, изо всех сил пытаясь, чтобы он казался гладким. И вот впервые за двадцать лет она начала понимать, как это — быть свободной.
Глава 86
Глава 86
По дороге домой из монастыря Катерина уснула. Изнеможение накатило сладкой волной, и она не стала ему сопротивляться. Размеренное движение весел убаюкивало ее: она перестала волноваться о Леде и позволила гондольеру отвезти себя домой.
Домой. Она была уверена, что к этому времени Леда уже вернулась. Если ее не оказалось в монастыре, значит, она вернулась домой.
«Вы где были? Я есть хочу!» — она представила себе, как Леда будет поддразнивать ее, взбирающуюся по лестнице. Катерина, сидя в гондоле, улыбнулась про себя, подумав о том, как будет исполнять ради Леды их маленькие ритуалы: готовить ее любимую пасту, покупать конфеты, поправлять простыни и одеяла, класть ей руку на макушку и целовать перед сном.
Но когда Катерина вернулась домой, в комнатах по-прежнему стояла тишина, как и перед ее отъездом. Солнце село, и лагуна за окном отливала свинцом. И эта серость навевала грусть, что день уже закончился и лучшего уже не воротить. Катерина устало опустилась в кресло. Ее опять охватила тревога.
В животе у нее заурчало, напомнив Катерине, что не следует о себе забывать. Она пошла на кухню, разрезала яблоко, взяла хлеба. Она жадно глотала еду, как часто поступала, оставшись одна. Хлеб застрял у нее в горле. Когда она наконец-то его проглотила, началась икота, аппетит пропал. Она вернулась в кресло и принялась ждать.
Катерина услышала, как хлопнула входная дверь. Она расправила плечи. И навострила уши, а через минуту услышала негромкие, шаркающие шаги на каменных ступеньках.
Она вскочила, подбежала к двери, распахнула ее.
— Милая моя! — воскликнула она. Леда с трудом преодолевала последние ступени. Катерина бросилась ей на помощь, приобняла ее за талию. — Где же, господи, ты была? — потребовала она объяснений. — С тобой все в порядке?
Под глазами Леды залегли тени. Она выглядела бледной, но слабо улыбнулась.
Катерина завела ее в комнату. Леда подошла к своему любимому креслу у окна и с громким вздохом упала в него. Катерина пристроилась рядышком на табурете. Она чувствовала, что все равно сидит недостаточно близко, ей не хотелось, чтобы что-то разделяло их.
— Я… я ходила к той иконе с Мадонной, — объяснила девушка.
— Иконе? — Катерина не сразу поняла, о чем идет речь.
— К той маленькой иконе, которую вы мне показали. Возле Фрари. На которой Мадонна баюкает младенца на фоне урагана. Вы говорили, что беременные всегда обращаются к ней за помощью. Я почувствовала, что мне… нужна помощь.
Катерина заерзала.
— И что? Помогла икона? — Она решила не спрашивать, какая именно помощь нужна девушке. Может быть, волшебная Мадонна рассеяла все неприятности и страхи.
— Я так ее и не нашла! — коротко рассмеялась Леда. — Я заблудилась, пока искала. Мне очень захотелось пить, я устала, и у меня начались судороги. Я кое-как доползла до церкви Сан Панталон, там меня и нашел священник. Он послал за повитухой, которая разрешила остаться у нее, пока боли не прекратятся.
—
— Пока нет, — ответила Леда. — Повитуха сказала, что голова ребенка еще не опустилась, но уже очень скоро.
Катерина облегченно улыбнулась от таких новостей. Леда обхватила руками живот и закрыла глаза — ей просто необходим был отдых. Но Катерина пока была не готова отпускать девушку в царство Морфея.
— Леда, я уж не знала, что и думать, когда обнаружила, что тебя нет, — запинаясь, пробормотала она. — Я знаю, что ты прочла мое письмо. И стала гадать… и до сих пор задаюсь вопросом: что ты обо мне подумала.
Леда открыла глаза: такие глубокие, как омуты, и голубые-голубые.
— Я думаю, что та мстительная Катерина и Катерина, которую знаю я, — разные люди, — ответила она.
— Так и есть, — подтвердила Катерина, стараясь быть честной сама с собой.
— В таком случае… — протянула Леда, — мы все совершаем ошибки.
Катерина не смогла сдержать улыбку, услышав из уст Леды фразу, присущую исключительно жителям Венеции.
— Ты простишь меня? — негромко поинтересовалась она.
— Простить вас? — эхом отозвалась Леда. — Мне кажется, вам лучше спросить: а простите ли себя вы сама?
Сможет ли Катерина когда-нибудь простить себя? Не уверена. Душа ее — как бушующее море. Но с тех пор, как у нее поселилась Леда и выслушала ее историю, казалось, что, может быть, настанет тот день, когда она найдет прощение — новую радость и счастье в жизни.
— Расскажите мне, — попросила Леда, устраиваясь в кресле, чтобы сидеть прямо, — как Марине удалось выжить после отравления мышьяком? И Джакомо… он узнал, что вы сделали?
Катерина вздохнула, впервые решившись быть абсолютно откровенной с Ледой.
И впервые поведать хоть одной живой душе последнюю часть своей истории.
Глава 87
Глава 87
Мурано, 1753 год
— Матушка настоятельница, мне нужно подышать воздухом.
—
Я взглянула на часы в келье Марины. Оказалось, что прошла большая часть дня; как бесконечно долго тянутся дни у постели больного: за закрытыми ставнями, среди приглушенных слов, обнадеживающих просьб попить, прохладных компрессов и небольшого, если повезет, перекуса. Миновало уже шесть дней с тех пор, как я напоила Марину шоколадом с мышьяком. Никто не знал, что я наделала. Марина наконец-то смогла проглотить несколько ложек бобов, приправленных чесноком и луком, как прописал местный эскулап. Иногда она даже полусидела в подушках. Но взгляд оставался безжизненным. Я убила ее красоту, огонь, который в ней пылал.
— Матушка, можно я тоже выйду? — услышала я голос Лауры, послушницы, которая прислуживала Марине.
Бедняжка Лаура. Она прислуживала самой Королеве монастыря — Марине Морозини, благодаря которой были возможны все эти волнующие приключения вне стен монастыря, встречи с любовниками, где были деньги и власть, — и теперь вот такой плачевный итог. В комнате стояла такая вонь, что хотелось оттуда бежать. Даже канарейку унесли, спасибо Арканджеле.
— Да-да, — разрешила аббатиса. — Можете идти обе. Я останусь с ней до вечерни. — Аббатисе Полине было совершенно несвойственно желание заботиться о больных, но Марина была богатой, к тому же знатного рода. Аббатиса не могла ее потерять.