Коллетт держала сигарету над пепельницей, помедлив, прежде чем стряхнуть пепел.
– Я так и думала, что во всем этом как-то замешан Шон.
– Но я и Джеймсу сказала: все наши проблемы появились еще до Шона.
– И все же, сдается мне, ты сблизилась с отцом Демпси больше положенного.
Иззи вздохнула и сделала большие глаза.
– Ничего между нами не было. – Она покачала головой. – Неужели ты думаешь, что я стала бы заводить роман со священником? Чтобы до такого додуматься, надо как минимум опрокинуть бутылку водки. Нет, мы просто подружились, а Джеймс заревновал. Посчитал, что Брайан лезет не в свое дело.
– О, священники это умеют. Ничего не смыслят в браке, а лезут со своими советами, – сказала Коллетт.
– Он не такой. Он не читал мне никаких церковных наставлений. С ним можно было просто нормально поговорить.
– Но у тебя же есть подруги. Ты что, не могла с ними поделиться?
– И что бы я им сказала? Что мне одиноко и что я несчастна? Кому это интересно, Коллетт? У моих подруг у самих все не очень – зачем им это? А народ любит позубоскалить. Ты же знаешь, какие они тут – даже со священником нельзя задружиться. Сразу начинают говорить, что ты с ним спишь.
– Я не говорю, будто у тебя была какая-то дикая страсть или что у тебя был с ним секс, хотя и в этом нет ничего плохого. Просто странно, что ты проводила с ним так много времени, и вдруг он уезжает.
– Я ничего об этом не знала. Он даже меня не предупредил.
– Неужели ты не думаешь, что Джеймс Кивини приложил к этому руку? – сказала Коллетт. – Ты знаешь, куда его перевели?
– В какой-то другой приход. – Иззи тряхнула головой.
– Только не надо делать вид, что он ничего для тебя не значил. Я же вижу, что тебе не все равно.
Плечи у Иззи обмякли, и она безвольно опустила руки.
– С ним было так хорошо общаться.
– Иззи, не будь такой дурочкой. Нет, все же мы, женщины, такие идиотки! Покупаемся на мужские разговоры. – Коллетт попыталась подняться, но опустилась на место. На какое-то мгновение она сдалась, но затем все-таки встала из-за стола.
– Может, выпьешь?
– Нет, Коллетт. Я пойду.
Коллетт подошла к разделочному столику и плеснула себе в стакан еще водки. Вернулась, бухнулась на стул, пролив половину содержимого стакана себе на джемпер.
Подняв стакан, она сказала:
–
Иззи поднялась и подошла к Коллетт. Встала за ее спиной и положила руку ей на плечо.
– Пообещай мне, Коллетт, что возьмешь себя в руки.
Она видела лишь ее макушку, но все равно различила легкий кивок. Она приложила ладонь к щеке Коллетт: та прижалась к ее ладони и уронила на нее пару горячих слезинок.
– Ну-ну, Коллетт, – сказала Иззи и погладила ее по спине. – Не надо. Вот увидишь, все наладится.
– Я на шестой неделе.
– Что?
– Я беременна.
Иззи похолодела. Отступила на шаг и оглядела Коллетт.
– Что ты такое говоришь?
– Думаешь, я шучу? Я на втором месяце.
– Ты уверена?
– У меня большая задержка. И я сделала два теста. До врача пока не дошла, но я даже не сомневаюсь, – сказала Коллетт.
Иззи схватила ее за руку и едва не ударила.
– Вот же дура. – Пораженная, она опустилась на стул.
– Знаю, знаю, – сказала Коллетт, вся дрожа. – Я самая голимая дура из всех дур.
– Как ты могла такое допустить? – спросила Иззи.
– Не знаю, – ответила Коллетт. – Я думала, что уже не могу забеременеть.
– Это его ребенок? – Иззи кивнула в сторону дома Малленов.
– Блин, а чей еще? – выкрикнула Коллетт.
Иззи тупо уставилась на початую бутылку водки.
– И что ты собираешься делать? – спросила она.
– Какое-то время поживу у матери.
– Вполне здравая идея.
– Но мне снова нужна твоя помощь. Прости. Я хотела бы занять у тебя денег.
– Чтобы доехать до Дублина?
– Нет. – Коллетт покачала головой. – Мне надо уехать подальше. Потребуется где-то несколько сотен фунтов.
Иззи опустила голову.
– Я не могу рожать этого ребенка, – продолжила Коллетт. – Поверь мне, я уже все обдумала. Мне некуда податься, тем более с ребенком.
– У тебя есть муж.
– Иззи, Шон мне даже с собственными детьми не дает видеться. Неужели ты думаешь, что он заберет меня обратно и вместе со мной будет растить чужого?
– Не он первый, не он последний. А твоя мать не может тебе помочь?
– Я не могу просить у нее деньги на аборт.
– Но у меня же просишь.
– Думаешь, я бы стала это делать, если б у меня были другие варианты? Только не надо требовать, чтобы я снова шла к нему и вымаливала денег.
– Ты про Шона?
– Нет, про Донала.
– Ты ему сказала?
– Знаю, что поступила глупо. Ему совершенно на меня наплевать. Но он выгонял меня из коттеджа, чтобы я тут не отсвечивала. И я сдуру сказала ему, думая, что он сжалится.
– И что он сказал?
– Велел избавиться от ребенка. Сказал, что, если я привезу его сюда, он меня убьет.
– Коллетт, Донал Маллен не может заставить тебя избавиться от ребенка. И тебе вовсе необязательно убегать в Англию, как испуганному подростку.
– Вот именно, Иззи. Мне сорок четыре года.
Иззи поднялась из-за стола, взяла в руки сумочку и достала из кошелька три новенькие банкноты по двадцать фунтов.
– Коллетт, собери вещи, садись в машину и поезжай в Дублин. Этих денег будет достаточно. Оставайся со своей матерью и вынашивай ребенка. А я обещаю никому не говорить ни слова. Никому не нужно знать, кто отец. Если только ты сама не захочешь рассказать.
Под пристальным взглядом Коллетт Иззи положила деньги на стул и ушла.
Сев в машину, она оглянулась на коттедж. Под водостоком стояла бочка для сбора дождевой воды, и она вспомнила, как Джеймс в шутку однажды сказал, будто Коллетт умывается этой водой. Иззи тогда пошутила, мол, ничего удивительного – ведь она артистичная натура. А он сказал: «Да, поэты они такие», – и они не в первый раз вместе посмеялись над бедной Коллетт Кроули.
* * *
Тем же вечером, заходя в дом, Джеймс Кивини почувствовал, что атмосфера в семье переменилась. Месяцами его встречала гробовая тишина: Иззи либо не было дома, либо она сидела в каком-нибудь закутке с сыном. Но сегодня жизнь в доме била ключом, было тепло, и всюду горел свет. Пройдя через коридор, он остановился в дверях кухни.
– А, вот и ты, – сказала жена, проходя мимо со скрученными в свиток салфетками. – Найл!
Джеймс похлопал по карманам, отыскивая то ли кошелек, то ли ключи – он и сам не знал, что именно. Вспомнив, что не снял пальто, он вернулся в коридор.
– Я купила у Бреслина телячьи отбивные, – сказала Иззи, возвращаясь на кухню. Джеймс посмотрел на сына: тот сидел за столом, болтая ногами и подозрительно поглядывая на отца.
– Отлично, – ответил Джеймс не без радости в голосе и сел во главе стола.
Перед ним поставили тарелку с картофелинами, гладкими, как мыльные шарики, с блестящими зелеными пучками брокколи и шипящими – только со сковородки – телячьими отбивными.
– Вот так, – сказала жена, усаживаясь за стол и кладя на колени салфетку.
И тут она обрушилась на него с разговорами – поведала, с кем повстречалась, ходя по магазинам, посетовала на высокие цены на бензин, упомянула очередные новости про политиков, пойманных на взятках.
– Ты ешь, а то остынет, – сказала она. Он до сих пор не притронулся к еде.
– Да, прямо ужас, – согласился он, беря в руки вилку, сам и не зная, что имеет в виду.
– Ты меня вообще слушаешь? – спросила она.
– Что?
– Я предложила Найлу провести пасхальные каникулы в Гэлвее. Что скажешь?
– Отличная идея, – сказал он. Картошка обожгла горло, и он выплюнул ее на тарелку.
– Держи, – сказала жена и протянула ему полотенце. Он вытер подбородок. Их сын поочередно смотрел на них с нескрываемым интересом. Почувствовав нежное прикосновение ее пальцев на своей руке, Джеймс опустил глаза.
– Нам не помешает съездить в Гэлвей и развеяться, – сказала она.
И тут он вспомнил, что не давало ему покоя. Он поднял голову и увидел на краю стола договор: он торчал из конверта, и на нем стояла ее подпись.
Он смотрел, как Иззи убирает тарелки заученными, аккуратными движениями. Она была напряжена и напугана, и знала, что он следит за ней, и казалось, что одна-единственная оброненная вилка способна привести к землетрясению.
Весь вечер Джеймс передвигался по дому медленно и осторожно, словно малейшее резкое движение выдаст тот обман, в котором оба они участвовали. И лишь через несколько часов, когда он нажал на пульт, выключая телевизор, и поднялся в спальню, – лишь тогда он поверил, что все происходит на самом деле. Иззи сидела перед трюмо, а все ее вещи перекочевали обратно из гостевой комнаты. На ней была белая ночнушка без рукавов, и она втирала в руки лосьон. Она слабо улыбнулась ему, когда он вошел. Опустившись на кровать, он поймал в зеркале ее взгляд. Плечи его расслабились, и он опустил глаза. Снял тапки и отодвинул их в сторону. Он слышал за спиной ее мягкие шаги, почувствовал, как продавился под ней матрас.
* * *
Коллетт лежала на боку в своей кровати, подтянув к груди колени, и тихонько постанывала. Она слишком много выпила. Написанные ею строчки встали колом в желудке. Иногда по телу ее пробегала легкая дрожь, словно внутри тихонько била крыльями птица, и тогда она позволяла сочиненным строкам звучать сильнее, чтобы осадить нарастающую панику по поводу того, что внутри нее растет ребенок. Но, как туман, способный проникнуть сквозь щели, поглощая все вокруг, неотвратимо присутствовало осознание того, что есть некто, кто желает ей зла. Утром ей нужно будет начать упаковывать свою жизнь по коробкам. Наконец говорильня в голове смокла, стало тихо и черно, и она погрузилась в глубокий сон, которого не знала вот уже много месяцев.