– Погоди-погоди. То есть ты обратилась к адвокату, даже не поговорив со мной?
– Джеймс, мы уже двадцать лет только и делаем, что перемусоливаем одно и то же. Ну правда – о чем еще мы можем говорить?
– Но я вернулся из Дублина, и мы можем все утрясти. – Он с трудом сдерживал панику в голосе. – Да, в последнее время я действительно был сильно загружен, не уделял тебе должного внимания. Но я готов сделать все, чтобы…
– В следующую пятницу я отвезу Найла к Мад-желле, – сказала Иззи. – И по дороге захвачу Орлу.
– На каком основании?
– А в воскресенье ты приедешь в Гэлвей, и мы все объясним нашим детям.
– Но для развода должны быть основания.
– Потом ты заберешь детей, а я какое-то время побуду у Маджеллы, не знаю, как долго. Не меньше недели. Мне нужно время, чтобы привести мысли в порядок.
– На каком основании ты будешь подавать на развод? – сказал он, тыча пальцем в стол.
Она со вздохом откинулась на спинку стула.
– Очень сложно объяснять, но, если коротко, наш брак пошатнулся оттого, что между нами не существовало нормальных отношений на протяжении вот уже…
– А ты хорошо подковалась, как я посмотрю. Но так дело не пойдет. Какие у тебя доказательства?
– Нам придется пройти через эту неприятную процедуру, так что…
– А если я отказываюсь ее проходить?
– Можешь усложнять сколько угодно, но тогда будут страдать дети.
– Не я собираюсь таскать их по судам.
– Надеюсь, пока меня не будет, ты поступишь порядочно и найдешь себе другое место жительства.
– Другое место жительства? – Он вскочил со стула. – Другое место жительства? Ты хоть слышишь, что говоришь? Что, черт возьми, ты несешь?
Она смотрела куда-то мимо него.
– Это все из-за священника? – спросил он.
–
Он встал, вытащил из-под раковины бутылку с виски, взял из шкафчика стакан и налил себя приличную порцию.
Она сплела руки на груди.
– Думал, я не догадаюсь? – сказала она. – Ты совсем отказываешь мне в умственных способностях?
Он сделал глоток, крепкий виски обжег горло. Он поставил бокал на стол, и темная жидкость плеснула через край. Он опустился на стул.
– Я сделал это, чтобы спасти наш брак.
– Ты – чертов трус, Джеймс Кивини.
– Теперь, когда его нет, мы можем все начать сначала. Он забивал тебе голову всякой ерундой.
Она вытащила сигарету и закурила.
– А скажи-ка мне… – Она затянулась и выдохнула дым. – Неужели это так постыдно – дружить с приходским священником?
– Постыдно. Потому что люди только и говорят о том, какие вы милые друзья.
Она оперлась подбородком на ладонь, закрыла глаза и улыбнулась.
– Да уж. Шон Кроули хорошо над тобой пора-ботал.
– Это она тебя настроила?
– Кто?
– Домохозяйка года Коллетт.
– Да. И оно того стоило.
– Молодец. Давай все делать, как они, у них это хорошо получается. И их дети просто пляшут от радости.
– Мы не первая пара, которая разводится, Джеймс. Такое происходит на каждом шагу.
– И много ли ты знаешь таких пар?
– Маргарет с Бреннаном уже давно разведены и нормально общаются.
– Брендан Бреннан богач и может себе позволить иметь два дома.
– Мы не такие уж и бедные.
– Вот это да – наконец-то ты это признала.
– Можно просидеть всю ночь, кляня Брайана Демпси, Шона и Коллетт Кроули, но правда состоит в том, что наши проблемы начались задолго до них. Может, стоит подвести черту и просто жить дальше? Так будет лучше для каждого из нас. Каково нашим детям наблюдать, как их родители не разговаривают по полгода?
– Как бы все ни было плохо, разница состоит в том, что я никогда не хотел жить без тебя и детей.
– Не надо прикрываться детьми, Джеймс, это нехорошо. И конечно же, если бы я жила как живешь ты, я тоже была бы всем довольна. Все твои потребности удовлетворяются. Тебе растят детей, следят за домом, готовят, убираются, гладят рубашки. Ты все время находишься в Дублине, а когда возвращаешься, мало что меняется. За все эти двадцать лет я не могла на тебя положиться вот ни на столечко. – Она сложила пальцы в щепоть, чтобы продемонстрировать свои слова. – Твоя работа всегда была для тебя важнее меня и детей. Я давно махнула на это рукой. По крайней мере у меня была хоть какая-то независимость, но ты и это у меня отнял.
– Ты о магазине?
– Ты это сделал два раза. Пятнадцать лет назад и в прошлом году, когда отказался его выкупить.
– Я содержу дом, две машины, оплачиваю обучение наших детей, а тебе все мало. И между прочим, ты весьма успешно тратишь заработанные мною деньги.
Она затушила сигарету, уперлась руками в стол и приподнялась со своего места.
– Нет уж сиди! – прокричал он. – Давай договаривай.
Она уставилась на лужицу виски, разлившуюся по столу.
– Послушай, ведь мы всегда мирились, – сказал он. – Ты много лет говорила, что уйдешь, но ведь не ушла же.
Она все еще упиралась руками в стол, сидела, сгорбившись.
– Да, конечно, – сказала она, и руки ее задрожали. – Можешь не напоминать. Я потратила на тебя всю свою жизнь.
– Но я же люблю тебя, – сказал он. – Ты же знаешь, что я тебя люблю.
– Легко говорить.
– Да, легко. Так зачем ты так поступаешь со мной?
– Потому что если я останусь с тобой еще хоть на секунду, клянусь, Джеймс, я…
– Может, тебе лучше обратиться к врачу?
Она направилась к двери гостиной.
– Если так легко говорить, скажи и ты мне.
Она остановилась на пороге. Светотень легла на белую ткань ее блузки, на опущенные голову и плечи. Но вдруг она выпрямилась и пошла прочь по коридору. Его начала бить дрожь, словно внутри включился старый мотор. Он уронил лицо в ладони, тяжело дыша, и из груди его вырвался хрип. Но, казалось, механизм, заработавший в нем, до того износился, что уже не мог выработать слезы.
22
22
Коллетт уже надела пальто, чтобы отправиться гулять, но ее снова потянуло к написанному. Усевшись за стол, она пробежала глазами по строчкам. Стихотворение называлось «Покой». Она любила это слово, описывающее состояние умиротворения и уединенности, и было в нем что-то очень ирландское.
Двумя днями ранее она побывала на его могилке и возложила букет белых роз рядом с венком из белых же роз, очевидно оставленных Шоном. В первый год после смерти Патрика они приходили к нему почти каждую неделю, затем – на Рождество и на его день рождения. И наконец, они стали ходить туда по отдельности.
Ей показалось странным, что они оказались тут совсем с небольшим разрывом и выбрали одинаковые цветы. И уже не в первый раз за последние несколько месяцев она попыталась представить, где же упокоится она сама, когда придет ее час. Отогнав эти мысли, она взглянула на надгробную надпись: «Патрик Кроули – умер в возрасте девяти месяцев 4 июня 1976 года – любимый сын и брат». И больше ничего. Ей хотелось, чтобы и ее стихотворение тоже было таким же простым и беспощадным, как эти слова.
Кухонный стол был завален исписанными страницами. Коллетт собрала их в стопку: наверху оказалась страница с подсчетами, куда она выписала доходы и расходы. Второго оказалось больше. От денег, занятых у матери, оставалось всего 474 фунта. В графе «варианты» она написала: «продать машину, давать больше уроков» и в конце – «начать процедуру развода». То, что адвокаты Шона не выходили на нее, давало хоть какую-то надежду, но Шон не помогал ей уже второй месяц, и она понимала, что, оставляя ее в таком бедственном и зависимом положении, он таким образом наказывает ее. Также он отказался пересылать сюда ее почту, в которой, она была уверена, были приглашения где-нибудь выступить – а это могло принести ей хоть какие-то деньги. Она по-прежнему каждую неделю получала по сорок фунтов за уроки по писательскому мастерству, но этих денег едва хватало на еду и бензин.
Но она удивилась, узнав, сколько можно сэкономить, если бросить пить. Сделать это оказалось довольно просто после того, как она узнала, что организм ее перенастроился совсем на другое. Узнав, что в свои сорок четыре года она в пятый раз забеременела, она ужаснулась. Сначала она подумала, что у нее обычная задержка. По утрам ее стало тошнить, но она так часто страдала от похмелья, что всегда просыпалась в паршивом состоянии. Порой, когда приходил Донал, она уже была под градусом. Она изображала томление, была тиха и немногословна, хотя на самом деле еле стояла на ногах. Тогда ей было плевать на себя, а уж Доналу и подавно.
Когда задержка достигла двух недель, она поехала в донегольскую аптеку. На то, чтобы купить тест на беременность в Ардглассе, у нее не хватило духу. Но даже в Донеголе, где было меньше шансов столкнуться со знакомыми, она вся сжалась, общаясь с очкастой аптекаршей в белом халате, которая даже не посмотрела на нее – пересчитала деньги и вручила ей тест в коричневом пакетике, который Коллетт торопливо положила в сумку.