В комнату прискакала Мадлен. Долорес знала, что это она, – по энергичному шуршанию джинсов и по бешеной энергии, которая всегда переполняла девочку. Дочь донимала ее с самого утра.

– Ну можно я поеду в пятницу в Глентис? – спросила она уже в сотый, наверное, раз.

Про себя Долорес решила не гневаться на дочь. В последние несколько месяцев дом полнился тишиной и гневом, и уже хотя бы поэтому стоило проявить терпение по отношению к детям.

– Ну почему нельзя? – напирала Мадлен.

– Потому что ты слишком хорошенькая, – ответила Долорес, – и на дискотеке все будут к тебе приставать.

В каком-то смысле она говорила правду. Мадлен и впрямь становилась красавицей, улучшенной версией ее самой. Если ее кудри были жесткими и неуправляемыми, у Мадлен они были мягкими и шелковистыми. Если у Долорес фигура походила на конус, у Мадлен уже намечались плавные формы. И если она и впрямь пошла в нее, то из нее вырастет плодовитая женщина.

– Так ты завидуешь? – спросила Мадлен. – Сама больше не можешь веселиться, вот и мне не даешь?

Мадлен бухнулась на диван рядом со своей маленькой сестричкой, что сидела, обложившись подушками, и молча смотрела телевизор. Впечатленная монологом Мадлен, она медленно повернулась к ней, а потом, словно в трансе, сползла с дивана и подвинулась ближе к телевизору, таща за собой одеяло.

– Конечно же, я завидую. – Придерживая ножки Эрика, Долорес обработала его попку присыпкой. – Я на шестом месяце беременности, а ты ходишь веселишься, пока я занята двумя малышами. У тебя еще все впереди, не спеши. Обожди два года, пока тебе не исполнится шестнадцать.

– Но Сиаре с Тарой столько же, а они ездят на дискотеку каждую неделю. Таре не разрешают прокалывать уши, но в Глентис все равно отпускают! – Подскочив с дивана, Мадлен затопала прочь по коридору.

Джессика извернулась, стараясь столкнуться глазами с матерью, потому что, по ее мнению, та слишком много внимания уделяла Мадлен. Затем, тихонько напевая, она закружилась в танце.

– Долорес! – позвал из кухни муж.

Мадлен опять пошла жаловаться к отцу – она всегда так делала, когда не получала желаемого от матери.

– Долорес!

Долорес со вздохом опустилась на корточки перед сыном: прикусив нижнюю губку, тот тянул к ней ручонки, непроизвольно сжимая и разжимая кулачки. Долорес надела Эрику чепчик, а затем стала натягивать на него комбинезон. Когда она застегнула пуговицы, на груди у мальчика сложилась картинка с пушистым барашком. Наклонившись, она потерлась носом о носик Эрика:

– Ну вот, теперь наш маленький барашек будет спать.

– Мама, смотри – дядя!

Долорес оглянулась на Джессику, что стояла у подоконника, хватая его ртом.

– Джессика, если ты такая голодная, так пойдем я тебя покормлю.

Девочка убрала рот от подоконника, за ней тянулась нитка слюны.

– Мама, там дядя. – Девочка указала в пустое вечереющее небо.

– И что же там за дядя? – спросила Долорес, забрасывая игрушки в мешок.

– Там дядя стоит, – пропела девочка и начала прыгать, крутя попкой.

Взяв на руки Эрика, Долорес со стоном поднялась на ноги, подошла к окну и положила одну руку на макушку Джессики.

– Дядя! – возбужденно проговорила та, указывая в сторону коттеджа. Там, за мокрой садовой лужайкой, на холме стоял высокий человек породистого вида с густой седой шевелюрой, в очках и кашемировом пальто, с крючковатым как у ворона носом. Заложив руки за спину, он пытался заглянуть через стену. Шея незнакомца была обмотана серым шарфом. Человек этот определенно знал Коллетт, и может теперь, когда у нее появился другой мужчина, она оставит в покое ее Донала? Долорес переместила Эрика на бок, подставив ладонь под его попку, и ногтем большого пальца почесала потрескавшуюся кожу. Если бы снова вернуться в тот день, когда Коллетт появилась на пороге ее дома, она прогнала бы ее прочь как бродячую собаку. Ведь тогда ей и в голову не приходило, что эта женщина, которая была десятью годами старше нее, могла приглянуться хоть какому-то мужчине, не говоря уж о ее собственном муже. Долорес никогда не видела его любовниц, что звонили и бросали трубку, попадая на нее, но о его пристрастиях она знала по журналам, что он приносил домой. Он покупал дешевые журналы с любительскими фотографиями, в которых чувствовался отголосок восьмидесятых. На них были изображены женщины с крупной завивкой, лентами на волосах, в трико без ластовиц. Донал любил бледных и худых, с маленькими грудями, но от этого ей не было легче. «Гляди», – говорил он ей, имея ее сзади и положив перед ней на подушку журнал. А если она отворачивалась, он тыкал ее туда лицом. Говорил, что его это возбуждает.

Но Коллетт Кроули была совершенно не похожа на Долорес, она была слеплена из другого теста. И не стала бы смотреть в эти грязные журналы, когда ее трахают. А может, и стала бы. Долорес много об этом думала и поняла, что человека так просто не распознаешь. Когда Коллетт появилась на пороге их дома в своей дурацкой шерстяной юбке, водолазке, с копной черных волос с проседью и этим несерьезным рюкзачком, Долорес совершенно не восприняла ее. А когда рассказала матери с сестрами, что у них в коттедже поселилась Коллетт Кроули, те стали потешаться: «Нашла кого поселить поблизости. Теперь держи мужа под замком, она ж охочая до мужиков». А еще мать сказала, будто Коллетт потеряла ребенка. У того якобы случился синдром внезапной смерти. Долорес аж похолодела, как услышала, она никому такого бы не пожелала. Но у нее создалось впечатление, что эта женщина в коттедже проклята, а она, Долорес, сама же ее и впустила. С тех пор от нее одни проблемы.

И после того, как ее мать и сестры так сказали, каждый раз, завидев Коллетт, Долорес замечала в ней какие-то новые черты. Что в ее синих глазах пляшут крапинки света подобно разбитому на тысячи осколков стеклу. Ее бледное лицо казалось уставшим, но кожа ее была столь гладкой и белой, что, казалось, дотронься до нее, и рукам станет холодно. А ее крупные прекрасные зубы были белы и ровны. В последние дни она часто приходила к ним домой – должно быть, из-за Донала. А перед самым Рождеством явилась за вторым комплектом ключей от коттеджа. Мол, захлопнула дверь, отправляясь гулять, – по крайней мере, представила дело именно так. И когда Долорес передала ей ключи, то обратила внимание, какие у нее длинные пальцы. Коллетт была элегантной, Долорес теперь видела это, когда у нее появился повод разглядеть ее повнимательней. Под слоями шерстяных одежд скрывались округлые формы, длинные ноги и обещание сладких ласк.

Именно ее приход за ключами и навел Долорес на мысль, что дело тут нечисто. Коллетт была рассеянна и все время оглядывалась, словно ей было все равно, что она захлопнула дверь. Также она не очень твердо держалась на ногах, и Долорес подумала, что она слегка навеселе. Коллетт словно была зациклена на чем-то, не зная, как осуществить намеченное. Возникло ощущение, что, если бы хозяйка не стояла в дверях, Коллетт прошла бы дальше в дом. Также не без некоторого злорадства она отметила про себя, что их арендаторша набрала вес. А потом, глядя, как та взбирается вверх по холму, она представила, как туда днем направляется Донал, чтобы заняться с ней сексом. Он так запал на Коллетт, что ему даже стало плевать на детей. Но ей-то не было плевать. Раньше, если двое маленьких спали и Мадлен была дома, именно Долорес ходила с мужем в коттедж.

Поначалу, когда он перестал домогаться ее, она с облегчением выдохнула, решив, что он проявляет осторожность из-за ее беременности. Может, так оно и было, и он действительно проявлял осторожность, но ведь нужно было где-то добирать с другой женщиной, когда жена на шестом месяце беременности. У нее не сразу сложилось в голове, что женщина эта проживает у них в коттедже. А потом перед Рождеством она пришла к ним в дом и накричала на Шона по телефону, а Долорес видела из гостиной, насколько грубо Донал обошелся с ней, выгнав за порог. И тогда она сказала себе: они трахаются.

Ночью он выскальзывал из постели и уходил, возвращаясь примерно через час. Иногда после этого он принимал душ, иногда нет, но, как бы то ни было, он давал ей понять, что намерен поступать так, как хочет, потому что ничего ему за это не будет. И даже если бы он взял ее за руку и привел в коттедж, чтобы она стояла и смотрела, как он трахает Коллетт Кроули, он все равно сказал бы, что все дело в ее голове и что она всегда становится фурией, когда беременная. Сказал бы: иди и поплачься своим папочке с мамочкой. И хотя она знала Донала как облупленного, она не понимала, что за женщина может впустить женатого человека в свою постель на час, а потом отправить его к жене, и на следующий день смотреть ей в глаза и просить запасной ключ или стакан сахарного песка или спрашивать ее мужа о проблемах с проводкой. Пренебрежение Донала означало, что Коллетт знает, что она, Долорес, знает. И должно быть, она считает ее самой тупой, безвольной и никчемной женщиной на свете.

Долорес посмотрела на свои руки, а потом на головку дочери – в ее волосах застряли струпья, что она расковыряла со своих болячек.

– Дядя ушел, – сказала Джессика.

Но мужчина не ушел: сложив ладони домиком, он пытался заглянуть в окно коттеджа, затем вытащил из кармана письмо и опустил его в щель. Завязав шарф и забросив концы назад, он направился к морю – должно быть, чтобы поискать Коллетт. Та постоянно где-то гуляла – вдоль моря, по деревне и дальше, уходила за три мили отсюда, и это при том, что у нее была машина. Даже не знаешь, где можешь на нее натолкнуться. Порою, завидев ее на самом невероятном участке дороги, Долорес задавалась мыслью: куда она вообще направляется?