Директор посмотрел на Барри.

– Насколько я знаю, Иззи, ваши дети тут не учатся.

Она пропустила эти слова мимо ушей.

– И, мистер Кроули, я не думал, что снова увижу вас сегодня, – сказал директор.

Иззи села. Барри встал рядом, опустив голову, ухватившись за лямки рюкзака.

Мистер О’Коннор сцепил руки на столе.

– Иззи, Барри объяснил вам, почему я отослал его домой?

– Да, объяснил. Мне кажется, что оскорбление миссис Фроли хоть и является грубостью, но его можно отнести к небольшому нарушению дисциплины, которое легко простить. Барри пообещал извиниться не только перед миссис Фроли, но и перед вами.

Она легонько дернула мальчика за локоть.

– Извините, мистер О’Коннор, – сказал Барри настолько неубедительно, что Иззи захотелось хорошенько пнуть его.

– Прекрасно, Иззи, но, должно быть, Барри не рассказал вам, сколько раз он срывал уроки и другие школьные мероприятия, сколько раз прогуливал школу и приходил с невыполненными домашними заданиями. Вы определенно не в курсе, что он оскорблял не только миссис Фроли, но и других учителей и что в прошлом году учинил безобразие в кабинете химии. Мне очень жаль, миссис Кивини. Мы сделали все, что могли, и теперь, боюсь, исчерпали возможности держать его в нашей школе.

– У Барри был трудный год. Неужели вы даже не попытаетесь помочь ему?

– Проблемы начались задолго до этого.

– Неужели вы махнете на него рукой?

– Мы сделали все, чтобы помочь Барри.

Она подумала, что директор выглядит уставшим: восковая кожа, лоб изборожден морщинами, пальцы желтые от сигарет. Если ты директор, то мог бы постараться выглядеть и поприличней, а не сидеть тут в рубашке с короткими рукавами. Неудивительно, что дети его не уважают.

– Выйди, пожалуйста, – сказала она Барри, и тот подчинился. – И закрой за собой дверь! – Дверь с щелчком захлопнулась. – А теперь послушайте…

– Нет, это вы меня послушайте, миссис Кивини…

– Неужели вы даже не поговорите с его отцом, прежде чем отстранять его от занятий?

– Боюсь, что речь идет об исключении, миссис Кивини. Но я не обязан с вами это обсуждать. Уж простите, но к вам это не имеет никакого отношения.

– Когда вы собираетесь сообщить его отцу? Вы ему звонили?

– Ему звонили и пригласили для беседы.

– Но сами вы с ним не разговаривали?

– Звонил мой секретарь.

– Но почему? Ах да, мистер Шон Кроули очень занятой человек. Мальчик остался без матери, и теперь за него некому постоять.

– Мы очень сожалеем о том, что он прошел через такое.

– Вы представления не имеете, через что он прошел, и если бы его мать была жива, вы бы сейчас ругались с ней, а не со мной. Боюсь, что вы играете в опасные игры, мистер О’Коннор. Вы же не хотите, чтобы люди стали говорить, будто вы воспользовались смертью Коллетт, чтобы избавиться от ребенка, к которому относитесь предосудительно?

– Я бы попросил вас, миссис Кивини, быть поосторожней с подобными обвинениями.

– Может, Шон Кроули и занятой человек, зато у меня масса свободного времени. Так что я могу сидеть за дверьми вашего кабинета хоть каждый день, пока Барри не вернется в школу. Я очень терпелива. И Джеймс полностью поддержит меня.

– Миссис Кивини, это не касается ни вас, ни вашего мужа, и меня возмущает ваш напор.

– Ах возмущает? Вы еще не так завозмущаетесь, если не решите этой проблемы. Кем вы работаете?

– Что? – не понял он.

– Я спрашиваю, какая у вас профессия?

– Я педагог.

Иззи рассмеялась.

– Вы директор средней школы в маленьком городке. Вы хоть понимаете, что это значит?

– О чем вы, Иззи?

– Быть преподавателем в маленьком городке – это все равно что работать полицейским или что-то в этом роде. Это политическая должность, согласитесь. Во всяком случае, ваша работа определенно связана с политикой.

От лица его отхлынула краска.

Иззи продолжила:

– А если так, то некто, наделенный политической властью, может здорово усложнить вам жизнь. Можно сделать ряд звонков, написать письмо куда надо, устроить небольшую кампанию против вас. Должна сказать, что вы достали не только меня.

Мистер О’Коннор поднялся из-за стола, подбоченившись. Отвернувшись от Иззи, он шагнул к стене, уставившись на нее, словно там было окно. Развернувшись, он решительно вернулся к столу, взял ручку и постучал ею по столешнице.

– Завтра же утром я поговорю с Барри и мистером Кроули.

– И после этого Барри вернется в класс? – спросила Иззи.

– Это зависит от того, как пройдет разговор и насколько Барри готов улучшить свое поведение.

– И он вернется в класс, – повторила Иззи и поднялась со своего места. – Позвоните Шону, а я все объясню Барри. Хорошего вам дня, мистер О’Коннор.

Когда она вышла из кабинета, Барри стоял с другими мальчишками, но, завидев Иззи, сразу же направился к ней.

– Пойдем, – сказала она. – Нам надо поговорить.

Кинув сумку через плечо, она начала спускаться по лестнице.

– Что он сказал? – спросил Барри.

– Давай-ка немного прогуляемся, – сказала она.

Погода прояснилась, над заливом разлился тусклый солнечный свет. Они шли рядом, и Иззи время от времени кидала на него взгляды. Мальчик был таким же бледным, как Коллетт, и даже еще более светлокож – с россыпью умильных веснушек.

– Какие у тебя милые веснушки, – сказала она.

– Ничего особенного, – ответил он.

– Ты, наверное, пользуешься большим успехом у девочек. Они не пытаются пересчитать их?

Он рассмеялся.

– У тебя есть девочка?

– Не совсем. Ну, есть одна.

– Для начала этого вполне достаточно, потому что нужно думать об учебе. Пойдем туда, – сказала она, и они перешли дорогу и направились к небольшому прибрежному парку. Древний дуб обвивала круглая скамейка, а дальше располагалась детская площадка. Там было много мамочек с колясками, но Иззи с Барри нашли для себя свободное местечко. Малыши катались на качелях и съезжали с горок, а внизу их подхватывали взрослые.

– Так что он сказал? – снова спросил Барри.

– Когда у вас заканчивается большая перемена?

– В час сорок.

Она взглянула на часы.

– Значит, через двадцать минут ты должен быть в классе.

– Блин, – сказал Барри.

Она рассмеялась.

– Ты забавный, Барри.

Он подался вперед, опершись локтями о колени, и уставился вниз.

– Ты должен радоваться, что тебе дали еще один шанс.

– Знаю. – Он поддел мыском ботинка бумажку на земле.

– Я тоже не очень-то любила школу, потому что неважно училась. И ко мне относились как к тупой.

– Меня тоже считают тупым. И если что-то случается, все валят на меня. Я и рта открыть не успеваю, как на меня начинают орать. Будто я все делаю не так.

– Да, это несправедливо, Барри, но не пытайся все представить так, будто ты ангел небесный. Держи рот на замке и веди себя тихо. Никто не говорит, что ты должен быть лучшим учеником в классе, но какой смысл пять лет таскаться в школу и не получить аттестат? Мистер О’Коннор позвонит твоему папе, и завтра вы втроем поговорите. Обещай мне, что будешь себя хорошо вести. Со всем соглашайся и делай как говорят. Тогда все наладится.

– Меня все это бесит.

– Твоя мама рассказывала мне, что ты родился гневным. И она любила в тебе это качество.

– А что еще она про меня говорила?

– Что ты очень похож на нее в подростковом возрасте. Она тоже остро чувствовала несправедливость и со всеми цапалась – со своей сестрой, с родителями и учителями. Она такой и осталась: уж если чувствовать, то на полную катушку, будь то грустить, гневаться или любить. А когда у нее появились дети, она так сильно их любила, что готова была взорваться от этой любви. И это было так экстравагантно. Именно так она и сказала, я это хорошо запомнила, потому что мне нравилось ее слушать. Она любила тебя экстравагантно. И ей интересно было посмотреть, как ты справишься с чувствами, которые тебя сейчас обуревают. Так же было и с ней когда-то.

– Она бросила нас.

– Но она вернулась.

– А если б не вернулась, то осталась бы жива.

– Ты имеешь право на гнев. Но я многому научилась у твоей мамы. Во-первых, она научила меня писать стихи. Не то чтобы я суперский поэт, но все же. И еще она научила меня понимать собственную жизнь. Она была нацелена на счастье и ни о чем не жалела. Она хотела дышать полной грудью, и я всегда буду восхищаться ею. Некоторые думают, что если ты натворил ошибок и настрадался, то должен потом бояться жить. А другие, наоборот, считают, что можно быть свободным от всего, но твоя мама была не такая. И вот что еще, Барри. С возрастом ты поднакопишь опыта и поймешь, что некоторые вещи, которые ты считал важными, окажутся пустячными. Единственное, о чем ты будешь сожалеть, так это о том, что когда-то был жестоким и неблагородным по отношению к людям или что твои предубеждения не позволили тебе прийти к ним на помощь. Твоя мама не была ни жестокой, ни предубежденной.

Иззи видела, что Барри еле сдерживается, чтобы не заплакать.

– Ах, Барри, – сказала она. – Не обращай на меня внимания. Возможно, я неправильно рассуждаю. Я и сама наделала в жизни немало ошибок.

– Можно я пойду?

– Я тебя не держу. И не забудь – рот на замке, и веди себя тихо.

Он поднялся, подобрал свой рюкзак, пробормотал «спасибо» и ушел. Она не могла смотреть ему вслед слишком долго, потому что сердце разрывалось от боли. И она стала смотреть на море. Уже пора было ехать, но она все продолжала сидеть. В этом месте, где берег выступал в море, она оказалась на одинаковом расстоянии от своего дома и коттеджа. Довольно долго ее жизнь буксовала между этими двумя точками. Когда она впервые пришла на семинар, то начала постепенно меняться. Последние пару месяцев она все время перечитывала стихи Коллетт, чувствуя, что поняла себя гораздо больше, чем за все время знакомства с ней самой. Каждое стихотворение служило укором ее сомнениям относительно того, страдала Коллетт или нет. Стихи ее были яростными, излучали такой гнев, что Иззи пугалась того, что с трудом себя контролирует. Но больше всего ее пугала глубина своего собственного понимания. Если прочтение было действительно верным, стихи эти были о том, что никакие слова не способны описать человеческую боль. Возвращаясь к ним снова и снова, она пыталась унять чувство вины и не могла.