Курьер привозит мне продукты, я готовлю салат и открываю конспекты, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. Телефон, лежащий рядом на столе, коротко вибрирует. Отрываю взгляд от учебного материала. За окном уже совсем темно, я потерялась во времени. Активирую экран мобильного, открываю пришедшее сообщение.

Семен: «Добрый вечер. Как ты?»

Я: «Добрый вечер, Семен. У меня все хорошо. Занимаюсь. Как твои дела?»

Наша переписка выглядит слишком официальной, но меня это вполне устраивает.

Семен: «Отпахали на полигоне. Вернулись недавно. Я тут попал в одну ситуацию и подумал, ты можешь мне помочь. Если вдруг есть желание отплатить за спасение» — и в конце улыбающийся смайлик. Наверное, он означает, что его последние слова просто шутка.

Я: «Случилось что-то серьёзное?»

Семен: «Нет, но мне нужна женская компания на одном мероприятие в субботу вечером. Просто провести немного времени в моем обществе и все. Ты выручишь меня?»

Глава 4. Семен

Глава 4. Семен

Стена в моей комнате холодная, и я прижимаюсь к ней лбом, пытаясь остудить набежавший жар. Юми согласилась. Я убираю телефон в карман и с силой выдыхаю, сжав кулаки. В груди бешено колотится смесь адреналина и торжества. Все складывается идеально.

— Сэм, мы на хоккей собрались в субботу. Ты с нами? — голос Авдеева сзади режет слух, врываясь в мой личный триумф.

Я даже не оборачиваюсь, продолжая смотреть в бетонную текстуру стены.

— Нет, у меня другие планы, — отвечаю ровно, без эмоций, чтобы отстали быстрее.

— Да ладно тебе, одному киснуть! — подхватывает Гаранин.

Раздражение острым шипом впивается в ребра. Я резко поворачиваюсь к ним, и мой взгляд должно быть говорящий, потому что они отступают.

— Отвалите, сказал же — занят!

Слова вылетают резко, с легким ядовитым шипением. Я не хочу ни с кем делить это предвкушение.

— Ну, как хочешь, — пожимает Демьян плечами и отходит.

Уголки моих губ самопроизвольно подергиваются, складываясь в кривую, самодовольную усмешку. Иди на свой дурацкий хоккей. А я… Я буду с твоей сестрой. Она странная, не от мира сего, какая-то инопланетная. Но это даже к лучшему. Такие обычно наивные. Птичка сама идет в сети. Осталось только захлопнуть клетку.

Учебная неделя пролетает в ритме ударов груши и топота ног по плацу. Тело, расслабившееся за время отпуска, с неохотой, но вспоминает нагрузки. Каждый мускул ноет и горит, но эта боль приятна. Она доказывает, что я чего-то стою.

В этом году появились новые дисциплины. Разные виды боев. Что-то нам по-прежнему преподают отец Демона и отец Егора. Они почти легенды, с послужным списком длиной в рулон туалетной бумаги. Они реально шарят во всем этом, не то, что мой отчим, который всю жизнь просидел в штабе. Я впитываю каждое их слово, каждое движение, ловлю взгляды, стараюсь быть первым на тренировках. Выкладываюсь на все сто десять. И меня хвалят. Краем уха слышу: «Стеклов молодец, хорошо работает». Приятно. Чертовски приятно. Но мне мало похвалы.

Мне нужно стать лучшим. Я должен доказать всем. Всем, кто смотрит на меня как на «сына подпола Грибанова». Я не его тень. Я сам по себе. Боевая единица. Семен Стеклов. И со мной скоро все будут считаться.

— Курсант Стеклов.

Голос за спиной останавливает меня на бегу к раздевалке. Я узнаю его с первого слога. Отец, точнее отчим. Внутри все сжимается в холодный комок. Замедляюсь и оборачиваюсь.

Отец стоит, заложив руки за спину, его лицо серьёзно.

— Семен, нам надо поговорить, — он делает шаг ко мне.

— Есть о чем? — бросаю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, почти безразлично.

— Я понимаю, ты обижен, твой привычный мир стал другим, но я не хочу, чтобы моя ситуация с твоей матерью повлияла на наши с тобой отношения.

Внутри что-то взрывается.

— А как она должна не влиять? — мой голос срывается на повышенные тона, я уже не могу сдерживаться. — Ты ушел. Просто бросил ее. И меня.

Он вздыхает, и этот звук бесит меня ещё сильнее.

— Все не так. Когда-нибудь ты меня поймешь.

— Да хватит! — я почти кричу, сжимая кулаки. — Я уже не маленький, чтобы меня успокаивали сказками!

— Ну раз не маленький, тогда и веди себя как взрослый, — его голос твердеет. — Люди встречаются и расходятся. Это жизнь, в ней бывает всякое.

— Как у тебя все легко, — бросаю я с презрением.

— Совсем не легко. Но и жить в такой обстановке, в постоянных ссорах, тоже невозможно. Нам с твоей матерью просто необходимо было вдохнуть свободы и пожить отдельно.

Меня будто током бьет.

— Ты уже нашел с кем? — вырывается у меня подлый вопрос, но мне плевать.

Отец смотрит на меня с упреком.

— Нет. Я живу один в съемной квартире. Твоей матери я никогда не изменял. Это низкий поступок, не достойный настоящего мужчины.

— Как пафосно, — фыркаю я, отводя взгляд, но что-то внутри все же убеждает меня, что он говорит правду.

— Сём… — отец снова пытается говорить мягко. — Просто имей в виду. Что бы ни случилось, ты мой сын. И навсегда им останешься.

Я встречаюсь с ним взглядом, и в груди поднимается черная, ядовитая волна.

— А я если не хочу?

Он замирает, и на его лице впервые появляется что-то похожее на боль. Но мне нет дела. Я резко разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

Наконец-то увал. Добираюсь до дома, кидаю сумку со шмотками в прихожей и ухожу сразу в душ, смывая усталость учебной недели.

Потом прихожу на кухню, целую маму в щеку и сажусь за стол. Передо мной сразу появляется тарелка с едой. Тихо вздыхаю и принимаюсь за еду, хоть есть совсем не хочется. Но обижать мать не хочется ещё больше.

Стены на кухне будто впитывают тишину, делая ее густой, почти осязаемой. Я сижу за столом, уткнувшись в телефон, но на самом деле просто делаю вид, что занят. Мама движется по кухне как тихий, озабоченный призрак.

— Сём, как у тебя дела? — ее голос мягкий, заботливый, но от него по коже бегут мурашки.

— Мам, все хорошо, — отвечаю я, не отрываясь от экрана, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спокойно.

Она подходит ближе. Я чувствую ее взгляд на себе.

— Ты всю неделю тренировался, организм истощен. Надо восстанавливаться.

— Спасибо, я наелся.

— Съешь хоть ещё котлетку. Я их специально для тебя готовила. Больше же не для кого….

Она ставит передо мной тарелку, хотя я сказал, что не голоден. От нее пахнет едой и каким-то ее, маминым, духами сладкими и приторными. Меня от этого слегка тошнит.

— Спасибо, — бурчу я и откладываю телефон, беру вилку. Делаю вид, что ем. Мать не уходит. Стоит и смотрит, как я жую. Ее внимание давит на меня, как физическая тяжесть.

— Футболку ту, серую, я тебе постирала, — продолжает она, вытирая уже чистый стол тряпкой. — Она же у тебя любимая.

— Мам, я сам могу постирать, — говорю я, с усилием сглатывая кусок мяса.

— Я знаю, что можешь. Но я же все равно стираю. Мне не сложно.

— Мама, все хорошо, — говорю я мягко, но настойчиво.

В ее глазах мелькает тень обиды, но она тут же прячет ее, снова принимаясь хлопотать по кухне. Она наливает мне чай, который я не просил, и ставит прямо перед тарелкой, хотя я его почти не пью.

А я сижу и ем эту котлету, которая кажется мне ватой. Каждый ее взгляд, каждое движение, полное этой удушающей заботы, заставляет меня внутренне сжиматься. Мне хочется крикнуть, чтобы она отстала, оставила меня в покое, перестала душить этой любовью. Но я вижу, как у нее дрожат пальцы, когда она переставляет чашку, и понимаю, что ей тяжело. Отец ушел и ей больше не о ком заботиться.

Так что я молча доедаю котлету, запиваю невкусным чаем и говорю:

— Спасибо, было вкусно.

И она улыбается такой благодарной, такой несчастной улыбкой, что мне становится ещё хуже. Я ненавижу эту игру, но выхода из нее пока нет.

Я захожу в свою комнату, достаю из шкафа джинсы и футболку и тут же слышу шаги в коридоре.

— Ты куда-то собрался? — мать входит без стука. Ее лицо бледное, глаза уставшие.

— Ты забыла постучать, — бросаю я, начиная переодеваться. Меня бесит этот ее взгляд полный укора и вечной печали.

— Я задала вопрос, — ее голос ровный, но в нем сталь.

— Ухожу. Вернусь поздно.

Проверяю телефон. Сообщение Юми уже горит на экране.

— Я тебя не отпускала.

Я глубоко вздыхаю, поворачиваюсь к ней.

— Мам, ты перегибаешь. Я уже взрослый мальчик и не нуждаюсь в тотальном контроле, — произношу это раздраженно, как заезженную пластинку.

— Сёма! — в ее голосе проскальзывает истерика, но я не собираюсь вестись на провокацию.

— Все, не скучай! — я проскальзываю мимо нее в коридор, не давая возможности сказать ещё что-то, хватаю куртку и выхожу за дверь, громко хлопнув ей. Мне нужно бежать отсюда. От этих стен, от этого запаха и безнадежности.

В такси я еду, глядя в окно. Ненавижу эти душные коробки, пробки, чужие взгляды водителя в зеркало. Но сейчас нужно собраться с мыслями. Охота начинается.

Подъезд дома обычный, серый. Я смотрю на часы — без четверти пять. Я терпеть не могу опаздывать, поэтому всегда прихожу с запасом. И сейчас эти пятнадцать минут тянутся вечностью. Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, прокручиваю в голове возможные сценарии. Что говорить? Как себя вести? Надеяться можно только на себя и на свою наглость.

Внезапный тихий писк за спиной. Я оборачиваюсь.

Юми. Она в узких кожаных легинсах и длинной белой тунике, которая скрывает изгибы ее фигуры, делая похожей на призрака. На ногах балетки.