– Прости, – сказал он. – Я не ожидал, что тут будет так романтично. Пожалуйста, не обращай внимания.

Я рассмеялась.

– Не извиняйся. Здесь чудесно. Я будто во дворике на Санторини.

Подошел официант, чтобы узнать, какие мы закажем напитки, и Гэбриел выбрал бутылку красного вина с Закинфа. Мы принялись вспоминать нашу поездку в Европу после первого года в колледже, когда мы с друзьями путешествовали по Франции, Австрии и Германии.

– Тогда мы были дружной компанией, – сказала я. Тем летом мы с Гэбриелом стали парой. Удивительное время.

Нам принесли вино, и мы заказали овощи на гриле, халлуми[6], оливки и хрустящий поджаренный хлеб, а потом я выбрала пастицио[7] с греческим салатом, а Гэбриел – палтуса.

– Настоящий рай, – вздохнув, сказала я. – Ты даже не представляешь, как мне хорошо. Спасибо.

– Не за что. Мне только в радость. Правда.

В его глазах мелькнуло что-то нежное, и мне снова стало не по себе – возможно, потому, что казалось, что и минуты не прошло с тех пор, как мы были юными возлюбленными, преданными друг другу и идущими одним путем. Я вспомнила историю, которую придумала для Дина: что моей первой любовью был плохой парень в старшей школе, который курил сигареты и изменял мне. Это была ложь во спасение. Моей первой настоящей любовью был Гэбриел, но я не хотела, чтобы Дин чувствовал себя неуверенно после того, как я привела его посмотреть на Гэбриела, играющего на саксофоне.

Принесли закуски, и мы заговорили о работе. Гэбриел стал учителем музыки и дирижером школьного оркестра. Он спросил, думала ли я о кинопроизводстве, которое когда-то было моей страстью.

– Если бы в колледже кто-то сказал мне, что я заброшу свою карьеру вскоре после выпуска, я бы не поверила.

– Почему так вышло?

Зачерпнув кусочком хлеба хумус, я пожала плечами.

– После того как я уехала из Нью-Йорка, для меня стали важнее другие вещи. Все, чего я хотела, – поддержать Дина, помочь ему с новой карьерой. Ему было нелегко начинать все сначала. Но это было правильно. Или было бы, если бы не… ну, ты понимаешь.

– Я восхищаюсь этим парнем, – сказал Гэбриел, потянувшись за оливкой. – Столько лет учиться, стать психотерапевтом, а потом все бросить, чтобы пойти за своей детской мечтой… это требует большого мужества.

– Да, – ответила я, вспомнив, как Дин просыпался по ночам от кошмаров, снова и снова переживая стресс от тяжелых сеансов с грубыми, жестокими, психически нестабильными пациентами.

– Ему было трудно оставить это, – добавила я. – Он чувствовал себя ужасно из-за того, что бросил клиентов, ведь многие из них зависели от него.

Гэбриел понимающе кивнул.

– Прости, – сказала я, откинувшись на спинку стула. – Сомневаюсь, что ты пригласил меня сюда, чтобы слушать рассказы о моем покойном муже.

– Все в порядке. Он был важной частью твоей жизни, и я даже не представляю, насколько тяжело было его потерять.

Я снова выпрямилась.

– Спасибо.

Гэбриел отпил глоток вина.

– Может, тебе хотелось бы рассказать, что случилось той ночью? Когда он исчез?

Как ни странно, я хотела об этом поговорить. Так что я рассказала Гэбриелу все: начиная с нашей с Дином ссоры перед тем полетом и заканчивая поздним телефонным звонком, который перевернул весь мой мир. Я призналась, что проехала пол-Флориды, чтобы поговорить с человеком, который считал, что все корабли и самолеты, пропавшие над Бермудским треугольником, были похищены инопланетянами.

– Во время беременности я не могла перестать читать отчеты о расследованиях авиакатастроф. Несколько недель только этим и занималась. Не знаю, что именно я пыталась найти. Может быть, какое-то упоминание научного объяснения того, почему компасы начинают вращаться или почему так много пилотов рассказывают о странном тумане. Я хотела бы увидеть книгу об этом, но ничего подобного не нашла. Только громкие статьи в бульварных газетах. – Я отхлебнула вина. – Однажды ночью я почувствовала, как Роуз пинается у меня в животе, будто хочет мне что-то сказать, и поняла, что нужно перестать зацикливаться на исчезновении Дина и постараться стать хорошей матерью. Именно тогда я почувствовала, до чего одиноко мне было в Майами, и поэтому решила вернуться в Нью-Йорк и какое-то время пожить с мамой. Это вернуло меня в реальность. Помогло отпустить воспоминания о нашей с Дином жизни во Флориде.

– Ты была там с тех пор? – спросил Гэбриел.

– Только один раз, прошлой осенью в день рождения бабушки. Было так странно войти в нашу квартиру спустя столько времени. Странно и… угнетающе.

– Мне так жаль, – сказал он.

Я допила вино и постаралась вести себя непринужденно.

– Что тут поделаешь. Мама хочет продать ту квартиру и купить новую в другом доме. Может быть, пришло время позволить ей сделать это.

Гэбриел отложил вилку и отодвинул тарелку.

– Ты все? – спросила я.

– Ага.

– Теперь ты жалеешь, что спросил меня о Дине, да? Не стоило, наверное, углубляться в воспоминания.

– Все в порядке, – ответил он. – Я ни о чем не жалею. Я рад, что ты мне все это рассказала, потому что… я много думал о тебе. Как и все мы. Ну, то есть… об этом говорили в новостях и все такое. Наверное, это был просто кошмар.

– Да. К этой истории была причастна рок-звезда, так что нельзя было сходить в магазин, не увидев фото Дина в газете. Было столько разговоров о том, что пошло не так и не замешаны ли там наркотики. Даже вспоминать не хочу.

– Еще бы. – Гэбриел кивнул. – Страшно представить.

Официант унес наши тарелки, и мы заказали кофе. Я наклонилась вперед и положила руки на стол.

– Давай больше не будем говорить о Дине. Лучше расскажи о мюзикле, который вы поставили.

– Как раз это я и хотел обсудить, – сказал Гэбриел, тоже подавшись вперед. – Он будет в следующие выходные, и вы с Роуз непременно должны прийти. Возьми маму и Рэйчел с дочкой – мы будем им рады.

– Звучит заманчиво.

– По дороге зайдем ко мне, – сказал Гэбриел. – И я дам тебе билеты.

Остаток вечера мы обсуждали государственное образование и местную политику. Какое удовольствие – говорить о взрослых вещах за чашкой кофе!

В следующие выходные мы пришли на мюзикл «Золушка». Актовый зал старшей школы был битком набит плачущими младенцами и шумными беспокойными малышами, но Гэбриел отлично со всем этим справился. В какой-то момент он отправил мышек из хора танцевать с детьми в зале.

Они дважды вышли на бис, а потом мы задержались в переполненном вестибюле, чтобы поздравить Гэбриела. Когда он наконец вышел из-за кулис, Роуз и Амелия уже спали в колясках и мама вслух мечтала о сухом мартини.

– Молодцы, – восторженно сказала я Гэбриелу, а Рэйчел, не удержавшись, обняла его.

– Это было невероятно, Гэбриел. Амелия в восторге. Взгляни на нее. Она упала в обморок несколько минут назад, когда принц прошел мимо нас, и теперь вот лежит без сознания.

Гэбриел рассмеялся.

– Я рад, что вам понравилось. Ребята неплохо поработали, правда?

– Не то слово, – сказала мама. – А тот мальчик, который играл принца, – вот это голос! Однажды у него на каминной полке появится «Тони»[8], помяните мои слова. Ты проделал замечательную работу, Гэбриел.

– Спасибо, Лиз. Мне очень приятно, – он поцеловал ее в щеку.

– Кстати, – добавила мама. – У кого какие планы на вечер? Гэбриел, ты не занят? А ты, Рэйчел? И твой очаровательный муж?

– Никаких планов, – ответила Рэйчел.

– Тогда жду вас всех к себе на пасту. Девочки могут прийти в пижамах и поспать на моей кровати. – Она повернулась к Гэбриелу. – Пожалуйста, скажи, что придешь. Я попрошу Марию приготовить лингвини из морепродуктов, которое, насколько я помню, всегда было твоим любимым.

– Я был бы безумцем, если бы отказался от ее лингвини с морепродуктами, – ответил Гэбриел.

Мама обняла его за талию.

– Ты такой милый.

Кто-то подошел к нему, чтобы пожать руку и обсудить занятия музыкой, так что мы попрощались и покатили коляски к выходу. Не знаю почему, но, когда мы подошли к двери, я оглянулась на него. Он тоже оглянулся, и какое-то время мы смотрели друг на друга, прежде чем я вышла на солнечный свет, такой яркий, что пришлось сощуриться.

По просьбе мамы Гэбриел и Томас принесли на званый ужин свои инструменты. Гэбриел вручил нам с Рэйчел мешочек, в котором лежали маракасы и тамбурины для девочек.

– Пошумим как следует. Ура! – со смехом воскликнула Рэйчел. – Может, спрячем их до конца ужина?

– Хорошая идея. Но спасибо, что принес, – сказала я Гэбриелу. – Будет весело.

В воздухе витал аромат морепродуктов и сливок. Мама встретила Гэбриела поцелуем в щеку, взяла его под руку и повела в гостиную.

– Ты понимаешь, – прошептала Рэйчел мне на ухо, – что она все бы отдала, чтобы снова увидеть вас вместе? И он ужасно хорош в этой черной рубашке.

Я легонько толкнула ее локтем.

– Не начинай.

Мы прошли вслед за ними в гостиную, где Роуз, Амелия и Томас сидели на полу и играли с музыкальными часами. Едва заметив Гэбриела, Роуз вскочила на ноги, подбежала к нему и протянула своего Барни.

– Привет, Барни, – сказал он, опускаясь на колени. – И привет, Роуз. Как вы?

– Хорошо. – Она обвила своей крошечной ручкой большой палец Гэбриела и потащила его к маминому роялю.

– О боже, – сказала я Рэйчел. – Нужно его спасать.

Рэйчел сжала мою руку.

– Не надо. У него все отлично.

Гэбриел взял Роуз под мышки, осторожно усадил на скамеечку у пианино, сел рядом и исполнил «Ты мигай, звезда ночная». Роуз попробовала сыграть на нескольких клавишах, и он неплохо ей аккомпанировал. Мне было так приятно смотреть на них.