– Пожалуйста, не надо смущаться. Мне это не кажется нелепым, – заверил он.

Эмметта мало что удивляло, и мало что казалось ему нелепым. У него тоже случались ночи, когда вместо сна он страдал и плакал. Самые нескончаемые ночи его жизни. Когда он спал, положив футболку Кристины на ее половину кровати, надеясь проснуться рядом с ней. Когда он сидел в кресле в своей гостиной, одинокий, и качался взад-вперед, вспоминая Бренну, глаза Бренны, голос Бренны. Бренна была на самом деле, он это знал. Но куда она делась? Широкие трещины образовались в его здравомыслии, в котором он был так уверен до.

После поглотило до, разрушило его самого.

– Из серьезных вещей, по которым я скучаю… какой он остроумный и, вот честно, его тело… ах, как меня к нему физически тянуло, чуть ли не до тошноты. И… еще я скучаю по моментам разделенной с ним грусти. Теперь – вот повезло – вся она достается мне одной, – сказала Талли. – Мы проводили много времени вдвоем. Целые уик-энды в этом доме, одни. Наверное, поэтому мне приходит в голову… может, я все это придумала? Куда, черт возьми, все оно делось?

– Ты ничего не придумала.

Талли скривилась, потом справилась, лицо разгладилось.

– А каких серьезных вещей тебе не хватает без Кристины? – убирая волосы за плечи, спросила она.

– Ее беспорядочной активности. Она за все хваталась, понимаешь? Была полна жизни, и ей ничего не надоедало, даже за то, чего она терпеть не могла. Она буквально сгорела изнутри, как ракета, а не просто угасла, – сказал он, ведь ответ лежал на поверхности и нашелся быстро, не потребовав от него никакого умственного напряжения.

– Как это прекрасно. Трагично и прекрасно.

– Ну да… идеальное ее описание.

Он дал волю воспоминаниям, и Талли, казалось, тоже – оба были потрясены тишиной, весомостью разговора и лицом Барбры на экране. Талли снова заговорила, попросив Эмметта рассказать, что ему нравится в самом себе.

– Я умею хозяйничать на кухне, – сказал он.

– Это точно. Что еще?

– Ответ неверный?

– Да нет! Просто интересно, что еще ты скажешь.

– Э-э… я трудолюбивый. Я не делаю что-то абы как. Если не считать прыжка с моста… да-а, это, конечно, было абы как, но виноват в этом не только я. Часть вины на тебе, посуди сама, – улыбаясь, сказал он. Ей явно было не по себе, но он продолжал улыбаться. Он все улыбался и улыбался, пока она не ответила ему улыбкой. – Давно бы так, – сказал он.

– Мне шутка не понравилась.

– Извини. Но вот да. Обычно я эмоционально вынослив. С легкой душой. Обычно могу справиться с… гораздо бо́льшим. Раньше справлялся.

– С легкой душой. Я вижу это в тебе, но у всех нас бывают моменты слабости, это уж точно.

– Что тебе нравится в самой себе? – спросил он.

Она не спешила с ответом, обдумывая его.

– Ну… я терпелива и редко бываю с кем-либо груба. И стараюсь находить в людях хорошее, даже когда мне больно.

– И поэтому ты не прибила своего бывшего мужа, пока он спал?

– Именно поэтому. А когда мне становится одиноко, я провожу много времени с Лионелом и его семьей, – сказала Талли.

– Сколько у брата детей?

– Один. Мальчик. Шесть лет. Этот симпатичный свитерок я вяжу для него. – Талли приподняла пряжу и спицы, потом схватила телефон. Полистав немного, она показала Эмметту фото маленького темнокожего мальчика с широкой улыбкой на лице и без некоторых зубов. – Его зовут Ривер[46]… и надеюсь, что имя не станет ассоциироваться ни с чем таким из-за вчерашнего моста. Можно мне продолжить?

– Да. И, кстати говоря, других таких, как ты, больше нет. – Эмметт взял у нее телефон и внимательно посмотрел на фото Ривера – мальчика, чьи изображения были на холодильнике в нескольких экземплярах. – Очень милый. – Он чувствовал себя так, будто его душу разорвали одним рывком и вычерпали до дна.

– Ты ничего не говорил о братьях и сестрах. У тебя их нет?

Вокруг плясали блики свечей. Дом волнообразно колебался и мерцал, как будто их пожирало пламя. Второзаконие 4:24[47]; Послание к Евреям 12:29[48]. Бог как всепоглощающий огонь. И дьявол тоже всегда на месте. Сбивает с толку, призывает сдаться, отпустить, убеждает, что выход только один. Непрестанная тактическая борьба. Снова временная потеря контроля над сознанием: вихревое, противоречивое ощущение уплывающей гравитации. Не важно, как быстро и как далеко он от нее убегал, она его догоняла. Он встал, прикрыл глаза.

– Ты себя нормально чувствуешь? – спросила Талли.

– Бывает, кружится голова. – Он поднял тяжелые веки, сосредоточил взгляд на ней.

– Я принесу воды, – сказала она, направляясь в кухню.

– От меня слишком много хлопот. – Он пошел следом за ней.

– Да нет. Я хочу помочь, но ты должен мне позволить. Ты на антидепрессантах? От них бывает головокружение. Сядь. Я сделаю еще чаю, – сказала она. Протянув ему стакан воды, она подошла к столу, подвинула ему стул. Поставила чайник.

(Сдвигаемый стул скользит по полу не так громко, как ожидаешь. Ореховая древесина стула точно соответствует ореховой древесине стола. Стульев четыре. Плитка в кухне: серые всплески на белом. Всплески соединяются тонкими серыми линиями. Дыхание Талли пахнет чаем.)

– Я не на антидепрессантах, – садясь, сказал он. Сердце билось так, как будто он бежал. Края, обрамляющие окружающий мир, свернулись внутрь, вокруг потускнело. Талли тоже села.

– А когда-нибудь принимал?

– Да нет.

– Нет ничего хуже приступов головокружения.

– Нет, у меня нет ни братьев, ни сестер. Я единственный ребенок.

– Уверен, что не хочешь, чтобы я отвезла тебя в больницу? Можем поехать, если тебе нехорошо, – предложила Талли.

– В больницу мне не нужно, мисс Талли, спасибо. Передайте мне, пожалуйста, рюкзак.

– Ты не против, чтобы я его принесла?

– Нет. Принесите его мне, пожалуйста, – сжав голову руками, попросил он.

Талли

Талли

Рюкзак оказался возле дивана. На нем расположилась Пэм. Талли извинилась, что пришлось потревожить кошачий сон, и погладила кошку по голове. На кухне она осторожно положила рюкзак у его ног.

– Я покажу тебе, что в нем. Это нестрашно. Просто вещи. – Он расстегнул передний карман и вытащил гремящий таблетками оранжевый пластиковый пузырек без этикетки. – Лекарство от аллергии и бета-блокаторы. Последние регулируют сердце и адреналин. Доза маленькая, но от них бывает головокружение. – Он проглотил круглую оранжевую таблетку, запив ее водой.

Лекарства: антигистаминные препараты, бета-блокаторы. Антидепрессанты, возможно?

– Да, конечно. – Она понимала, что бета-блокаторы блокируют норэпинефрин, а также адреналин, и что их выписывают от тревожности и страха публичных выступлений, так как они ослабляют автоматический механизм «бей или беги». Среди ее клиентов не было тех, кто для борьбы с тревожностью полагался исключительно на бета-блокаторы, но у Эмметта было хотя бы это.

Талли приготовила две кружки свежего чая, а Эмметт тем временем выложил на кухонный стол вещи, которые она трогала, но не видела. Мохнатую голубую шапку-ушанку, которую она купила на торговой улице. Черную зажигалку, мягкую пачку сигарет. Пару шерстяных носков цвета овсянки, свернутую в плотный аккуратный шарик. Пару белых трусов-боксеров. Темно-синюю футболку с карманом, сложенную вместе с парой темных джинсов. Обручальное кольцо с бриллиантом в коробочке. Пакет с компактной зубной щеткой и пастой, пластиковый баллончик с дезодорантом. Запечатанный кусок мыла без запаха. Чистая белая мочалка, чистое черное полотенце. Извилистый шнур и массивный переходник его телефонной зарядки. Старый пурпурный экземпляр «Нового Завета» – размером с карточную колоду – с торчащим между страниц обрывком детской раскраски. Небольшой конверт из оберточной бумаги. Пара матерчатых крыльев бабочки лимонного цвета с резиновыми бретельками.

– Можно? – сев и протянув руку, спросила Талли.

– Да, – ответил Эмметт. – Ничего примечательного, как я и говорил. И еще тот пристегнутый к карману джинсов нож Kershaw – бери, если хочешь. Чтобы не бояться.

– Я не боюсь, – сказала Талли. Могла она воспарить от искренности? Она брала в руки предметы, рассматривала их, как археолог, пытаясь почерпнуть все, что могла, из его культуры и времени жизни. Увидев и повертев его вещи в руках, она сразу почувствовала, что он стал ей ближе, как будто его тайны приняли физическую форму. Добравшись до конверта и заглянув в него, она ахнула. Это была не книга, как ей сначала показалось.

– Эмметт, сколько здесь денег?

– Тысячи долларов, около десяти.

– О’кей, ну и ну. И ты еще спрашивал меня, не боюсь ли я, что ты обдерешь меня, как липку? Ты сам-то не боишься с такими суммами ходить по улице?

– Деньги меня не волнуют. Все равно собирался оставить их на мосту, чтобы кто-то нашел и, надеюсь, пустил на благо, – признался он. – И еще хотел бы тебе отдать за все, что ты для меня сделала. – Он начал откладывать стодолларовые купюры, пару двадцаток.

– Не надо, денег я не хочу. Правда. Перестань, – положив свою руку на его, сказала она. Он сложил купюры в аккуратную стопку и подвинул к краю стола. Не было ничего странного в том, что планирующий самоубийство человек забрал все сбережения с банковского счета или что он там еще сделал – накопление денег на фоне вопросов жизни и смерти быстро потеряло важность. – Расскажешь, откуда они у тебя? – все же спросила она, кончиком пальца коснувшись конверта.