– Да, – положив руки ей на талию, сказал он.
– Кстати, единорог сказала, что тоже где-то тебя видела. Я объяснила ей, что тебе многие это говорят. Надо будет потом прочесать интернет, чтобы найти этого твоего знаменитого двойника.
Талли полезла во внутренний карман его пиджака, вытащила блеск для губ, нанесла его и вернула тюбик на место. Они смотрели друг на друга, их лица были очень близко, а темно-синяя музыка возносилась в небо и разливалась среди звезд. Вот бы небо разверзлось, и они взмыли бы вверх.
– Ты сегодня такой красивый, – сказала она.
– Ты великолепна. Как вспышка молнии.
– Милый Эмметт, – сказала она.
– Талли…
В воздухе у них над головами что-то хлопнуло, по небу пронеслась ракета. Талли ахнула и подняла голову. Эмметт, вздрогнув от хлопка, увидел на фоне черноты сверкающие гроздья и расслабился. Фейерверк. Все, возможно, произошло одновременно. Он, возможно, к ней наклонился. Или она поднялась на мыски? Поначалу поцелуй был невинным, детсадовским. Или они продолжали притворяться? Однако когда Эмметт привлек ее к себе, музыка заиграла громче. Поцелуй становился все горячее. Их поцелуй – неожиданный и темный, словно проблеск драгоценного камня в бархате. Их поцелуй – самая настоящая и при этом иная, лучшая версия одноименной картины Климта. Эмметт чуть приоткрыл рот, чтобы дать ей ход, продолжая держать руку у нее на пояснице и прижимая ее тело к своему. Он отстранился, повернул голову, прижал свой рот к ее, пока она не остановилась и не посмотрела на него, прикусила нижнюю губу.
Они снова целовались: ее рот напоминал ликер, лучистый и сладкий. Когда в последний раз он целовал женщину? Накрыв ее рот своим, он сходил с ума от страсти. Его душа полнилась чувствами под стать Хеллоуину: «Ночной кошмар» Фюссли. «Неверие апостола Фомы» Караваджо. Что, если эти чувства никогда не пройдут? Нельзя ли заморозить время, чтобы поцелуй не кончался? Что, если они прекратят, лишь когда кто-то тронет их за плечо, когда солнце уже взойдет? Как он мог только подумать, что Бог забыл о нем, когда он целовал и держал в объятиях Талли как доказательство живой надежды?
Талли положила ладонь ему на затылок, легко коснулась волос у шеи. Он весь горел, как фейерверк над головой. Как звезда – стоит ей замедлить бег и – паф! – она взорвется, не оставив после себя ничего, кроме дыма.
Когда фейерверк закончился, патио взорвалось аплодисментами. Эмметт услышал, как Зора громко позвала всех в дом, где должен был начаться конкурс костюмов, и толпа гостей зашевелилась. Талли все продолжала жадно целовать, ее губы хранили вкус шампанского. Эмметт, не уступая ей в азарте, возвращал поцелуи – будто этот день был последним для него – и остановился лишь тогда, когда сквозь темноту его прикрытых век вдруг ярко вспыхнул странный вихрь света.
В патио не осталось никого, кроме выстроившихся в ряд – как небесные тела при затмении – фигур Эмметта, Талли и Лионела. Лионел – один, в костюме Бигфута и маске – находился от них не менее чем метрах в шести. Лионел стоял совсем не рядом с бассейном, а слишком близко к пылающей чаше костра. Лионел, чей правый бок яростно горел, как факел. Лионел, объятый ослепительным оранжевым пламенем. Лионел, Лионел, светло горящий[71].
Часть четвертая Воскресенье
Часть четвертая
Воскресенье
Талли
Талли
Эмметт сжал плечо Талли и отодвинул ее в сторону. Увидев его озабоченное лицо, она обернулась, как раз когда он пересек патио, на бегу срывая с себя пиджак. Как в замедленном движении. Яркое пламя, сметающее все на своем пути. Ускоренная перемотка вперед. Эмметт бросился к Лионелу, ударом сбил его с ног, чтобы увеличить расстояние между ним и чашей костра, а затем бросился на него сверху и обернул свой пиджак вокруг фигуры в костюме. Лионел. Лионел горел.
Эмметт не слезал с него и продолжал сильными хлопками гасить огонь. Они вместе катались по земле. Ха! Они задумали все это, пока она танцевала с подругами. Это был розыгрыш, как часть костюма Лионела. В прошлом году был Гудини и резервуар с водой. В этом – горящий Бигфут. Браво, мальчики.
В патио начинали подтягиваться люди. Гости в костюмах собирались группами вокруг чаши костра, где стояла Талли, сама не зная, как туда попала. Мужчина в костюме хиппи, показал знак мира и сказал, что вечеринка классная. Он засмеялся, и женщина-хиппи рядом с ним радостно завопила и тоже залилась смехом.
– Это у него такой костюм? – невнятно поинтересовался кто-то.
Бокал, выпавший у Зоры из рук, ударился о камень, она промелькнула расплывчатой белой стрелой и упала на колени рядом с Эмметтом и Лионелом. Эмметт снял с Лионела уцелевшую маску и ножом осторожно срезал с тела Лионела куски мохнатой ткани. Вопли изо рта Лионела вырывались звериные. Пронзительные. Ужасные.
Не розыгрыш.
Талли, открыв рот в беззвучном крике, смотрела, как Эмметт осторожно поднял ноги Лионела и положил их поверх и вдоль опрокинутого бетонного вазона. Придвинув свое лицо к лицу Лионела, он с ним говорил.
– Я позвонил девять-один-один! – крикнул кто-то.
– Эй, Лионел. Лионел, смотри на меня. Ты в порядке. Все будет хорошо. «Скорая» уже едет, – говорил Эмметт.
Зора плакала и хрипло кричала:
– Боже мой! Лионел! Может, надо с него все снять?
– Нет. Это может только навредить там, где ожоги. Я отрезаю уцелевшие куски, чтобы дать ему остыть. Остальное сделают они. Сейчас важно его успокоить. Они приедут. Уже едут. Уже все хорошо. Самое страшное позади, – твердо сказал Эмметт.
– Что мне сделать? Как помочь? – Над ними наклонился человек в костюме пчелы.
– О’кей, так. Идите на улицу и покажите «Скорой», куда ехать, – сказала ему Талли, впервые заговорив после случившегося. Пчела побежала, нацелив покачивающиеся антенны на листву. В прохладном воздухе витал жар. Кто-то вылил ведро воды из бассейна в чашу костра, потом еще одно, пока она наконец не погасла. Волосы Талли легли на шею мокрыми холодными прядями.
– Ли, ты как? – не вставая с колен, спросила Зора.
Эмметт коснулся ее плеча.
– С ним все будет в порядке.
– А ты как? – спросила Зора Эмметта. Он закивал, как только она открыла рот.
Лионел шипел и стонал, что-то бессвязно бормотал. Эмметт касался его лица, продолжая говорить с ним ровным успокаивающим голосом, как с ребенком. Талли боялась взглянуть на его тело; пахло горелым мясом. Она села рядом с ними и эхом повторяла слова и движения Эмметта. Смотрела только на лицо Лионела, успокаивала его, говорила, что помощь на подходе. Она говорила, как любит его и что с ним все будет хорошо. Близкий друг Лионела, Бен, тоже был рядом и делал то же самое, пока сирена не пронзила воздух, вращающиеся красные огни легли косыми полосами и привели в смятение деревья вокруг дома.
– Эй, Ли. Ли, смотри на меня, приятель. Помощь уже здесь, Бог смотрит на нас. Он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось. Уже все. Мы будем здесь, с тобой, – сказал Эмметт.
– Ли, с тобой все будет в порядке. Не двигайся. Просто не шевелись, ладно? – говорила Талли, повторяя это как заклинание. И Зора тоже. Эмметт приложил ладонь к груди Лионела и держал лицо возле его уха. Талли видела, как двигается рот Эмметта, когда он что-то шепчет ее брату. Лионел кряхтел, с усилием втягивал в себя воздух, всхлипывал. Талли с детства не помнила, чтобы брат плакал. При виде его слез она пугалась сильнее всего. Она стояла на коленях, обтянутых чулками, рядом с Эмметтом, ее била дрожь. Ведь земля только что вздрогнула под их под ногами, правда?
– Помощь прибыла, Ли. Они здесь, – говорила она. Неужели он кивает? – Не шевелись.
– Лежи и не двигайся, – говорил Эмметт.
– Ли, – сквозь слезы говорила Зора.
Гости в костюмах молчали, некоторые плакали, некоторые почтительно перешептывались. Кто-то выключил музыку. Сияющая вода омывала бассейн, отбивая время, как замедленные часы. Проекционный экран мерцал синим цветом.
– Боже, пожалуйста, ну пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо, – вслух молилась Талли, поднявшись, когда врачи «Скорой», звякая и лязгая, пробрались сквозь листву и ночную траву на каменную поверхность.
* * *
Когда Эмметт и Талли сели в машину, она достала из багажника сумочку и позвонила родителям рассказать, что случилось и в какую больницу они поехали вслед за «Скорой». Вел машину Эмметт. Талли перед поездкой взяла его лицо в ладони и заглянула ему в глаза, чтобы удостовериться, не слишком ли он пьян. «Я в порядке, Талли. Все хорошо». Он ослабил узел на галстуке, снял его и закинул на заднее сиденье. Затем завел машину и дал задний ход. Брат и сестра Зоры на всякий случай остались в доме. Гости, что могли сесть за руль, набились в машины и исчезли в ночи. Тем, кто слишком много выпил или выкурил, но еще не вырубился, оставалось лишь в трансе бродить по дому. Стало опять шумно – гудели моторы, хлопали двери, по мокрому тротуару скользили шины – и воздух еще дрожал от резкой перемены настроения. Сначала они ехали по улице, где жил Лионел, за «Скорой», потом повернули на основную дорогу и на скорости выехали на шоссе.
– Ты правда думаешь, что с ним все будет хорошо? – спросила Талли. Ее трясло. Еще с того момента, когда Лионел загорелся.