– Почти два, – взглянув на часы, сказал Эмметт. Талли и так знала – она всегда безошибочно определяла время ночью кожей, чувствовала нутром.

– Мы сегодня переводим часы на час назад, – вспомнив, пробормотала она. Все растянулось, став пластичным, как тянучка. Даже время больше не подчинялось четким правилам.

– Пожалуйста, поезжайте и отдохните, – повторила Зора.

Папа и Глори сказали, что идут в кафе через дорогу выпить кофе.

– Он смотрит на тебя влюбленными глазами, – шепнула мама Талли, обнимая ее.

– Кто, Нико? – шепотом переспросила Талли. Маме Нико всегда нравился, но, когда он заезжал, она выходила курить и его не видела.

– Нет, – сказала мама и, отстранившись, кивнула в сторону Эмметта.

– Ладно, хватит. До скорого, мама, – сказала Талли. Джудит направилась по коридору к выходу.

– Мы вернемся. Скоро вернемся. Передай это Лионелу. И что мы его любим, – сказала Талли и обняла Зору.

– Скажу, – пообещала Зора. – Он любит тебя. Очень любит. Трудно даже представить, что мужик так сильно любит младшую сестренку, – добавила она, обращаясь к Эмметту.

– Я его очень люблю. Не знаю, что бы я без него делала, – вытирая глаза, сказала Талли и прерывисто вздохнула. – И, пожалуйста, позвони, если мама отобьется от рук, – шепотом добавила она.

– Позвоню, обещаю, – сказала Зора. – До скорого.

* * *

Уже дома Талли и Эмметт стояли в коридоре возле ванной комнаты.

– Вот – а то потеряю. Спасибо, что одолжил его мне. – Талли завела руки за шею, расстегнула цепочку. Эмметт расстегивал рубашку. – Погоди. Давай я. Тебе надо поосторожнее со своими ожогами. И, наверное, ибупрофен еще прими. Он же помогает от ожогов? От любой боли, так ведь? – сказала она. Зайдя ему за спину, она надела цепочку ему на шею и застегнула. Потом встала перед ним и принялась расстегивать рубашку, его руки были опущены. От него так сильно пахло дымом, что могла сработать противопожарная сигнализация.

– Мои руки в порядке. Болят, но не очень.

– Эмметт, можно я сама? – В ее тоне отчетливо слышалась досада. Ведь она планировала на этих выходных позаботиться о себе, а в итоге заботилась обо всех остальных. Опять! Она устала. Очень устала.

– Можно, конечно.

Талли чуть не плакала, расстегивая одну пуговицу за другой, а он стоял тихо и неподвижно, спиной к стене. Кошки были здесь же, щурились на свет и хлопали глазами.

– Черт, ну и упрямец же ты, – сказала она. Голодная, усталая и обеспокоенная. Как было хорошо ругаться на него, выплеснуть всё, что накопилось.

– Да, я знаю, – кивая, сказал он.

– Как же, черт возьми, мне это надоело.

– Понимаю, но мне нравится, когда ты мной помыкаешь.

Очень аккуратно она стянула рукав с его левой руки, осторожно повернула его и стянула рубашку с правой. А когда он оказался к ней лицом в одной белой футболке, она взялась за подол и сняла ее через голову. Медленно сняла. Его кожа зарозовела, как при небольшом солнечном ожоге. Когда он остался без рубашки – с одним золотым крестом на шее, – она с нежностью прижалась к его голой груди и поцеловала его, глубоко вдыхая. Он дышал с ней в унисон. Он взял ее лицо в перевязанные ладони, и бинты были похожи на перья.

– Нам не удалось поговорить о поцелуе, – целуя и отстраняясь, сказала она. Эмметт молча целовал ей шею. – Все очень запутанно, я понимаю, ведь сегодня воскресенье. Оно уже наступило, и сегодня ты уезжаешь. А с тобой точно что-то неладно. Ты так многое мне не рассказываешь… ты запираешься, я ничего не могу от тебя добиться, и мы друг друга почти не знаем. Ты даже не дрогнул, когда на брате загорелся костюм! – Ее глаза была закрыты, лицо обращено к потолку, Эмметт продолжал целовать ее шею, мочку уха.

– Так нормально? – спросил он и более решительно поцеловал ее в губы.

Она кивнула.

– Так нормально? – спросил он, расстегивая молнию на юбке.

Она ответила утвердительно.

– А так нормально? – спросил он, опускаясь перед ней на колени, стягивая с нее юбку.

Она ответила утвердительно, когда нога в черном чулке ступила за пределы образованного юбкой круга.

– А так? – спросил он, подняв на нее глаза. – Скажи мне, что это нормально.

– Мне тоже нравится, когда ты мной помыкаешь.

– Молодец.

Он потянул за полоску кружев между ее ногами, отодвигая ее в сторону. Это черное кружевное белье она не надевала с тех пор, как ушел Джоэл; кружева сочетались с отделкой на чулках, пристегнутых к поясу. Когда Талли сказала Эмметту «да», у нее в голове раздавалось lieve schat и Нико, Нико, Нико, давая понять, что Джоэл не был единственным в мире обладателем члена. Был он и у Эмметта, конечно, был. Этот Эмметт Аарон Бейкер – преклонивший колена перед ней, как перед Богиней, поддел ее ногу и забросил себе на плечо.

Эмметт

Эмметт

(На кровати у Талли две пышные декоративные подушки, длинная подушка большого размера, вязаное одеяло поверх стеганого одеяла кремового цвета. Тумбочка: очки, светильник с вращающимся абажуром, две заколки-невидимки, черная резинка для волос, расплюснутый тюбик крема для рук, пустой стакан. «Мифология: бессмертные истории о Богах и героях» Эдит Гамильтон. Верхний ящик туалетного столика: две свечки, небольшая упаковка бальзама для губ, торчащие из узкой бутылки засохшие розы, бледно-зеленое блюдце из матового стекла, усыпанное серьгами, изящные ожерелья, висящие на высоком светильнике, полоска черно-белых фотографий ее с Нико Тейтом из фотоавтомата, стеклянные пузырьки духов: круглые, прямоугольные, квадратные.)

Талли сидела на кровати в черных кружевах и расстегивала пуговицу и молнию его брюк. У него в венах бурлила кровь от ее близости и оттого, что он был в ее спальне. Это был неукротимый и всепобеждающий храм женственности, как будто розовой пуховкой с пудрой можно шлепнуть его сверху по голове и оглушить. Над лампой на тумбочке: «Происхождение мира» Курбе, «Мастурбация» Климта.

– Это ты? – бросив взгляд сначала на эротические открытки, потом на нее и выгнув бровь, спросил Эмметт.

– Была я… вчера… я думала о тебе, – откинувшись назад и закрыв лицо руками, сказала она. Конец фразы был едва слышен.

– Пока я… был на диване? – освободившись от брюк, спросил он. Эмметт не давал волю мыслям, ни разу не позволил себе представить, что Талли предается мечтам о нем, решительно отказывался от собственных фантазий о ней, не давая им выплеснуться наружу. Ее признание, что она мастурбировала, думая о нем, было полным и ослепительным прорывом во времени и пространстве. Глубоко внутри его в ледяной и черной пустоте завывал ветер. Сверкала молния, высвечивая тени. Он лежал рядом с ней в одном белье, пульсируя каждой клеткой.

– Уф, не могу поверить, что призналась в этом, – не убирая рук от лица, сказала она. – Меня будто подменили. Будто это другой человек. Сегодняшний вечер… все выходные… чувствую, что схожу от всего этого с ума.

– Теперь уже деперсонализация у тебя. Ты не сходишь с ума. – Руки заболели, когда он положил их на свой голый живот.

– Что ты еще обо мне думаешь? – спросила она. Они смотрели в полоток: белки, взбитые с сахаром.

– Я запрещал себе думать о многих вещах. Но теперь, после того, что ты мне сказала, и после коридора, я думаю о… разном, – осторожно перекладывая руки с обожженными запястьями, еще горячими и болезненными, сказал он. Во рту был вкус Талли, вкус сладко-соленого плода. И меда. Вкус женщины. И даже в минуты сомнения в существовании Бога, он вспомнит вкус, которым Бог наделил женщин. Как доказательство.

Если бы художник наспех нанес рисунок в темноте – изобразив их подобно Климту, – он бы нарисовал спальню Талли, освещенную одним светильником. Ожили бы «Рисующие руки» М. К. Эшера, наносящие на бумагу, как Эмметт смотрит на Талли, решительно сбрасывающую кружева, и одновременно живописующие, как Талли мастурбирует одной рукой, влажной от них обоих. Как Талли кладет палец ему на губы, в рот. Как Талли просовывает руку ему между ног. Как Эмметт в то же время жадно целует ее губы и грудь. Прижимается к ней лицом. Ее вкус у него на языке снова и снова, до наивысшей точки. Как Талли сгребает одеяло под собой, извивается и неразборчиво хрипит. Как Талли, тяжело дыша, садится в суете и осторожно поднимает его руки над головой, а потом слизывает влажный теплый след с его груди. Как Талли, взявшись за резинку его трусов, снимает их и с жадностью добивает его. Как тело, волосы и аромат Талли заливают его, как вода, и он одновременно и внутри ее, и над ней, и под ней. А художник, уже закончив, сдувает с бумаги ненужные грифельные крошки, очищает ее. Откидывается назад и смотрит, совершенно удовлетворенный. Довольный собой.