Глава 41

Глава 41

Взлеты и падения, бушующие страсти, трагичные расставания, ревность, умирание от любви и бурные примирения – все это точно не для меня.

Уходя от Наташи, я знал, что больше не вернусь. Да, я успел привязаться к ней по-настоящему, она почти превратилась в Еву, и я готов был и дальше обманываться. Но Наташа не была Евой, а всякая игра рано или поздно заканчивается.

От осознания того, как продуманно она манипулировала мной, становилось жутко. Сначала Наташа изображала святую простоту и наивность, подкупила меня этим, а когда я стал ей доверять, сообразила, что я не влюбляюсь во всех подряд, и просто надела маску Евы: вела себя как она и говорила теми же словами, украла ее мечты и выдавала за свои.

Веселая, чистая, солнечная – такой была Ева, а Наташа лишь потомственная актриса, заскучавшая в своей благополучной, беспроблемной жизни.

Мне было ее немного жаль, и это, наверное, главное чувство, которое двигало мною на протяжении всего этого времени. Сначала я жалел ее, потому что она была одинока, потом из-за Алика, после – считал, что она безнадежно больна.

Но я больше не хотел иметь с ней ничего общего!

Потом она звонила, писала, присылала двадцатиминутные голосовые сообщения с раскаянием, приезжала ко мне домой и просила маму и Митю повлиять на меня.

Но я, как «бесчувственный монстр», остался абсолютно равнодушен ко всему происходящему.

Словно лампочку выключили. Горел свет и в один момент погас. Ни сожалений, ни терзаний, ни мучительной ретроспективы воспоминаний. Я сделался окончательно непробиваемым и пустым. Темным, мрачным, серым человеком, посадившим своего зверя на цепь и разгуливающим с ним, как полицай на плацдарме.

Вкус и запах не возвращались почти три месяца. Готовить я не мог. Мир потускнел. Исчезло все, что когда-либо приносило радость. Я просто существовал. Делал привычные вещи, потому что так надо, и совершенно ничего не хотел. Совсем ничего.

Только лежать и смотреть в потолок. Лежать и смотреть. Но я просто лежал и смотрел – я не страдал. У меня нашлось достаточно сил, чтобы обойтись без драм.

На этом белом потолке белый Ош брел по снежной пустыне в беспросветное никуда.

Однако дофамин все же творит чудеса. Благодаря ему человек адаптируется к тяжелым условиям, не умирает от страха или невыносимой боли. Дофамин обеспечивает выживание и пробуждает предчувствие счастья.

Из-за дофамина мы движемся вперед, вспоминаем свои прошлые жизни, прислушиваемся к бессознательному, верим в родство душ и вечную прекрасную любовь.

И из всех четырех гормонов счастья один лишь дофамин способен указать дорогу к замку, стоящему к востоку от солнца, к западу от луны.

В начале мая, возвращаясь пешком из колледжа, я вдруг уловил едва различимый аромат свежескошенной травы. Остановился и, не поверив, еще раз хорошенько принюхался, прислушиваясь к ощущениям. И тут произошло немыслимое.

На меня вдруг обрушился водопад запахов, вкусов и цветов, я будто в одно мгновение перенесся из мира немого черно-белого кино в фееричную диснеевскую анимацию.

Ошалев от нахлынувших чувств, я закрыл глаза и около минуты стоял, подставив лицо солнцу и вдыхая ароматы весны и города так глубоко, что закружилась голова.

А потом я ожил и снова стал самим собой.

Достал телефон и, ничуть не колеблясь, набрал номер Евы. С каждым следующим бесконечным гудком сердце предательски замирало. Прошло столько времени, она могла передумать, забыть обо мне, полюбить кого‑то другого.

Но откуда-то взялась же эта странная, необъяснимая уверенность, будто она все же любила меня?

Наконец я услышал в трубке тихий женский голос:

– Алло.

– Привет! – сказал я. – Как дела?

– Здравствуйте, – отозвался голос. – Вы, наверное, звоните Еве? Это ее мама. Ева оставила мне свой телефон.

Я был озадачен и немного разочарован.

– А как же мне теперь ее найти? Меня зовут Ян, и мы с Евой… дружили.

– Ян? – переспросила женщина, и я приготовился услышать, что она ничего не знает и Ева велела никому не сообщать ее новые координаты, но вместо этого ее мама спросила: – Тот самый Ян? Из лагеря?

– Ева говорила обо мне? – удивился я.

– Да, и много.

– Здорово! – Я обрадовался, как ребенок. – И как же с ней теперь связаться?

– Знаешь, Ян, – женщина немного помолчала, – мы очень надеялись, что ты позвонишь.

– Вы? С Евой что‑то случилось? – Холодная волна страха окатила голову.

– Я бы хотела встретиться с тобой лично, – неопределенно ответила она. – Ты можешь приехать в Подмосковье?

– С Евой что‑то случилось? – оглушенно повторил я.

– Да нет же. Просто нам нужно поговорить. Приедешь?

Разговор вышел тревожный, и я, весь надофаминенный и заведенный, помчался к Евиной маме сразу же, как только она прислала адрес, и добрался до улицы Ленина в городе Королеве за полтора часа. Семья Евы жила в двухэтажном коттедже, утопающем в зеленой дымке весенней листвы. Трудно сказать, что я к чему-то готовился, но ожидал увидеть скорее мрачный, неприступный замок, чем уютный кирпичный домик с ломаной крышей и кованым флюгером в виде аиста.

Возле дома были припаркованы две машины. Серебристый внедорожник и черная «Киа», на которой тогда Алик увез Еву.

– Ну здравствуй, Ян!

Евиной маме было где-то под шестьдесят. Короткая пепельная стрижка, круглые веселые глаза, широкая не сходящая с лица улыбка. На ней был бледно-голубой вязаный свитер и синие джинсы.

– Проходи, не стесняйся. – Она посторонилась, пропуская меня в просторный холл. – Меня зовут Ира. Вот прямо так, пожалуйста, и называй. Без всяких там «теть» и отчеств. А это Роберт Алексеевич – Евин папа.

Роберт Алексеевич стоял чуть в отдалении, поэтому я не сразу его заметил. Невысокий темноволосый мужчина, щуплый и стройный, как юноша, с моложавым, но морщинистым лицом и поразительно голубыми, в точности как у Алика, глазами.

– Добрый день! – Он протянул мне руку.

– Ян, – представился я и ответил на рукопожатие.

– Ты уж прости, что мы тебя потревожили, заставив тащиться в такую даль, – сказал он, – но Ира считает, что для доверительных разговоров домашняя обстановка подходит лучше.

Ира выдала мне тапочки и проводила в большую гостиную, где в окружении кресел с высокой прямой спинкой был накрыт к чаю маленький круглый столик.

– Понимаю, что ты удивлен. – Женщина выдвинула кресло, предлагая мне сесть. – Но Ева так о тебе отзывалась, что мне очень хотелось, чтобы мы с тобой увиделись.

Роберт Алексеевич принес чайник и разлил кипяток по чашкам.

– Ничего, что с бергамотом? – спросил он, перед тем как опустить в воду заварочный пакетик. – Ребята очень любят бергамот. И теперь мы только его и пьем.

– Очень хорошо. Я тоже люблю бергамот.

– Ты очень красивый, Ян. – Ира взяла чашку и, сдувая пар, посмотрела на меня. – И в жизни даже лучше, чем на фотографиях.

– Спасибо. – Я смутился, хотя и считал, что это абсолютно женский комплимент.

– Тебе, наверное, интересно, зачем мы тебя пригласили? – перешел наконец к делу Роберт Алексеевич. – Дело в том, что мы посвящены во всю вашу историю с Востоком и Евой.

– Ева нам все рассказала, – добавила Ира.

– И… Вне зависимости от того, как все обернется дальше, нам бы хотелось немного реабилитировать Еву в твоих глазах.

– Она так сильно переживала, – снова вставила Ира. – Так сильно! Ева же у нас – солнышко и самый большой в семье оптимист. Обычно, что бы ни происходило, она всегда уверяла, что все обязательно наладится, а тут вдруг сникла, и я очень за нее испугалась.

– Тут все связано, – заметил Роберт Алексеевич.

– Это правда. – Ира поставила чашку. – Она так старалась помочь Алику, столько сил в него вложила. Мы уже опустили руки, а Ева никак не хотела отступать. Врачи сказали, что с большой вероятностью болезнь будет прогрессировать. Ева же выискала какого-то именитого психиатра, который обнадежил ее тем, что ухудшения можно остановить, если поддерживать у Алика высокий уровень эмоциональной активности. И она загорелась этой идеей. Так-то пару лет назад Восток у нас уже проходил курс лечения в стационаре, и там удалось привести его почти в адекватное состояние. В бытовом смысле он совершенно нормальный и приспособленный к самостоятельной жизни человек. Устроился на работу и был увлечен своими съемками. Ева настояла на том, что он должен жить отдельно от нас, потому что мы якобы постоянно напоминали ему, что он болен, а она хотела, чтобы он перестал чувствовать себя ущербным.

– Мы с ней из-за этого сильно поссорились, – сказал Роберт Алексеевич. – Ева, как и большинство молодых, начитавшихся умных книжек людей, считала нас ничего не смыслящими в жизни консерваторами. Это она подбила Востока уехать из дома. Сначала они нашли какое-то совместное жилье, потом начались их игры с переездами.

– В тот период мы с ними почти не общались. Только по праздникам. – Ирина задумчиво смотрела перед собой. – В какой-то степени это и наша вина, конечно. Говорят, любви много не бывает, но иногда она все же может сыграть злую шутку. Мы так любили их обоих, что не заметили, как стали навязчивыми, вынудив детей бежать от нас в собственный мир.

– Но свои ошибки Ева тоже признала, – произнес Роберт Алексеевич с чувством удовлетворения. – И прощения попросила, когда сообразила, что ходит по краю.

– Погрей, пожалуйста, еще чаю, – попросила его Ира, а как только Евин папа вышел, понизив голос, наклонилась ко мне: – Ева очень испугалась, что для Алика граница их братско-сестринских отношений стала размываться. Ты же понимаешь меня, да? Раньше она во всем ему подыгрывала и терпела даже не самые приятные выходки. Прощала и любила всем сердцем. Даже когда я объясняла ей, что у нее должна быть личная жизнь, со смехом отвечала, что еще не встретила свою половинку. А я ей сказала, что, пока она носится с Аликом, то никого никогда не встретит. Я как мать всем сердцем люблю своего сына и желаю ему только добра, но также считаю, что Ева поступила слишком опрометчиво, решив, будто способна его контролировать. И вот когда она наконец поняла, что попала в страшную ловушку, то пришла к нам просить о помощи. Рассказала про тебя, что Алик взъелся и его несет. Она очень сильно запуталась и не знала, как ей поступить, чтобы не подвергать тебя опасности. И я ей посоветовала просто прекратить ваше общение, пусть это и больно, но иногда в жизни приходится принимать непростые решения, в особенности если перед этим наделал ошибок.