Наташа не торопясь распаковала бумагу и добралась до белой глянцевой коробки.

– Как думаешь, что там?

Присутствие зрителей несколько сбило мой романтический настрой, но я все еще был полон решимости впечатлить ее.

Она покрутила коробку:

– Не знаю. Может, набор ножей? Или сковородок?

– Или пачка огромных макарон, – подсказал я. – Чего еще от меня ожидать?

– Ладно.

Наташа, смеясь, отклеила кусочек прозрачного скотча, фиксирующего крышку, медленно ее подняла, заглянула внутрь и ахнула:

– Невероятно!

– Примерь.

– Прямо сейчас?

– Естественно. Всем интересно посмотреть.

– Сейчас вернусь, – пообещала она и исчезла.

Я воткнул зеленую, последнюю, зефирину на ее законное место.

– Это вообще не в моем стиле, – словно оправдываясь, сказал я в камеру. – Просто чтобы вы понимали. У меня плохое воображение, и я не романтик. Вот только… дофамин творит чудеса. Я сейчас очень волнуюсь, потому что не знаю, что подумает обо мне Наташа. И если она не поймет, считайте меня лузером.

– Наташа поймет, – произнес ее тихий голос за моей спиной, и я обернулся.

Она стояла передо мной в той же белой блузке с открытыми плечами и расклешенных голубых джинсах, но теперь за ее спиной простирались два больших белых крыла.

– Это не фетиш, – сказал я. – Это послание.

– Я знаю.

– Теперь ты можешь лететь куда угодно.

– Теперь я снова смогу найти тебя в следующей жизни. И расколдовать.

– У нас еще вся эта жизнь впереди!

– По крайней мере до завтра точно. – Прижавшись ко мне, она подняла голову и, совершенно позабыв о молчаливых зрителях, поцеловала меня долгим, головокружительным, но совершенно безвкусным поцелуем.

И тут я насторожился.

Взял в руку прядь ее волос и понюхал. Но они не пахли. Ни парфюмом, ни шампунем, ни Наташей – ничем.

– Ты чего? – заволновалась она.

Я кинулся сначала к зефиру, потом к холодильнику. Достал апельсин и тут же большим пальцем сковырнул кожуру.

– Ты чего? – повторила Наташа.

Но апельсин тоже не пах. Я лизнул его. И снова ничего не почувствовал. Вкуса не было.

Выдавил из бутыли кетчуп прямо в рот – результат тот же. Не было вкуса и у соленого огурца, и у шоколада, и у яблочного сока.

– Заканчивай эфир, – сказал я и вышел из кухни.

– Почему ты так расстроился? – Наташа опустилась рядом со мной на диван. – Подумаешь, ковид. Он ведь уже позади. И запах вернется, и вкус. Я понимаю, что готовить ты пока не сможешь, но это же временно. У нас многие в классе переболели. Обычно через месяц всё восстанавливается.

– А ты? Ты сама болела? Я ведь мог и тебя заразить. – За это я переживал сильнее всего.

– Я не болела, но даже если заболею, то пустяки. Мне же семнадцать!

– А как же твое ухо? Мама говорила, что если у тебя есть хронические заболевания, то ковид дает осложнения.

– Ну… – Наташа задумалась. – Значит, такова моя судьба: вечно сидеть с этим дурацким ухом. Но ты же будешь ко мне приезжать? А на таких условиях я готова болеть хоть до ста лет.

– Наташ, – я взял ее руку в свою и накрыл другой рукой, – скажи мне, пожалуйста, только честно. Неужели эта опухоль совсем неоперабельна и ничего нельзя сделать?

– Что? Опухоль? – Она поморщилась, делая вид, что усиленно думает. – Какая еще опухоль?

– У тебя в ухе.

– Нет никакой опухоли. – Она медленно улыбнулась. – Это тебе Ева, что ли, натрепала?

Я кивнул.

– Вот противная! А обещала не рассказывать.

– Что не рассказывать, если опухоли нет? – Я никак не мог сообразить, радоваться мне или Наташа снова что-то мудрит.

Она со вздохом закатила глаза:

– Ну так получилось… Она примчалась тогда в кафе, вся такая счастливая, строила планы на тебя и как освободится от Алика. Расписывала вашу идиллию в квартире Егора Степаныча. Что мне еще оставалось? Ну я и сказала, что у меня неизлечимая болезнь и я скоро умру. Ева, конечно, расстроилась, но признала, что ты мне нужнее. А ради этого стоило сочинить немного, согласись?

Я сидел, в потрясении уставившись на нее, но Наташа восприняла это как одобрение и, забравшись мне на коленки, обняла за шею.

– Все, что ни делается, к лучшему, правда?

– То есть ты знала про Алика еще до «Уробороса»?

– Ну да. Ева мне чуть ли не сразу про него рассказала. На второй день вроде. Была такая ночь. Не знаю, доверительная, что ли. Мы сидели в темноте, закутавшись в одеяла, и рассказывали друг другу секреты. Тогда-то она и проболталась про Алика. Начала издалека, не желая вдаваться в подробности, но я же умею разговорить человека. – Наташа прижалась к моей щеке. – Ты ведь на меня не обижаешься за выдумку про болезнь? Если бы не она, Ева не позволила бы нам быть вместе. Но я-то знаю, что это я твоя судьба, а не она. А за свое нужно бороться.

Я медленно расцепил Наташины руки и пересадил ее на диван.

– Почему ты мне ничего не сказала? Как могла общаться с Аликом, понимая, что он псих?

– Ян, пожалуйста, – она сложила руки в молитвенном жесте, – давай не будем портить такой прекрасный вечер глупыми выяснениями.

– Он же на тебя напал и угрожал тебе!

– Да ерунда это. – Она беспечно отмахнулась. – У нас просто с ним был уговор. Он забирает Еву и помогает нам с тобой соединиться. И ему от этого хорошо, и мне.

Мне вдруг вспомнилось, что именно в тот день, когда Наташа пожаловалась на свой страх перед Аликом, я собирался прекратить наши отношения, поскольку понимал: пойти дальше будет нечестно с моей стороны. Но тут возникла вся эта ситуация с Аликом, и ответственность за нее лежала на мне.

– Я же тебе еще свой подарок не подарила!

Наташа вскочила, приготовившись убежать, но я поймал ее за руку:

– О чем я еще не знаю?

– Перестань. – Она нежно обхватила ладонями мое лицо. – Главное, что мы преодолели все преграды и теперь вместе.

– Из-за тебя Ева ушла отсюда?

– Нет. Из-за Алика, он ведь нашел ее.

– Из-за тебя? Он нашел ее из-за тебя?

– Ну…

– Да или нет?!

– Еве все равно нужно было уехать до возвращения мамы. А вариантов у нее не было. Ты же сам переживал, помнишь?

– Какая же ты змея! – Я не хотел так называть Наташу, само вырвалось, но ощущение было, будто мне надавали пощечин и плюнули в лицо.

– Ты чего? – Она обиженно надулась. – Что я такого сделала? Я помогала тебе освободиться от чар злой колдуньи. Ведь если родственным душам суждено быть вместе, то они обязательно соединятся, невзирая ни на какие преграды.

– Это ведь все не твое, да? Ты слово в слово повторяла за Евой? Про воспоминания, охотника, ловцов жемчуга? Это ведь не твои фантазии?

– Ну и что? Главное, что ты моя родная душа, а не ее. Пусть сидит со своим психом!

Наташа вдруг резко переменилась в лице. Такой я ее никогда не видел. Глаза у нее сузились, ноздри раздувались.

– Кесарю – кесарево, и такие, как Ева, никогда не меняются. И ты должен сказать мне спасибо, что избежал разрушительной созависимости, в которую она пыталась тебя втянуть. – Наташа наставила на меня палец.

– Но я любил ее! А она пожертвовала собой ради тебя.

– Это у нее карма такая – жертвовать. От нее не убудет. Добровольное пребывание в роли вечной жертвы – неискоренимая потребность, будь то старая жизнь или новая. И она обязательно вынудила бы тебя делать то, о чем впоследствии ты сильно пожалел бы. Я это сразу поняла, как только Саня сказал, что она ведьма и заколдовала тебя.

– А я ведь чувствовал подвох, но никак не мог понять, в чем он.

– Я же спасала тебя, как ты не понимаешь?! – Наташа уже кричала, не в силах совладать с эмоциями. – Тебе нужна была такая, как она, – я стала ею. Тебя очаровывали сказки про соулмейтов, я рассказывала тебе их. Что не так? Она ущербная, а я – нормальная. Я и дома-то сидела только из-за тебя.

– Ты сидела из-за приступа. – Я все еще пытался сдерживаться.

– Да не было никакого приступа! – взвизгнула она. – Капля йода на чайную ложку сахара творит чудеса. Глупый ты, Ян. Что ты опять со своей Евой прицепился? Забыли же уже!

– Но врач подтвердила твой приступ.

– Роза Александровна не врач! Она – наша уборщица! Ты что, реально думаешь, что я тут все надраиваю? И ухо сто лет в обед прошло. И хрони никакой не было!

Я смотрел на нее и не мог поверить, как в один миг с нее слетела маска наивности и простоты. Передо мной стояла совсем другая девушка. Незнакомая. Чужая. В ней не было ничего даже близко похожего на Еву. Я был ошеломлен сильнее, чем когда узнал о предательстве Сани.

– Я тебя люблю, Ян, а потому хочу, чтобы ты понял, сколько мне пришлось ради тебя пройти. И прекратил уже вспоминать о своей дурацкой Еве! Потому что мы с тобой родственные души!

– Мы не родственные души, Наташ, – оборвал ее я. – И не только потому, что я тебя не помню в своей прошлой жизни. Моя душа, если она и существует, не может иметь ничего общего с ложью и предательством. И злая колдунья здесь только ты!

Я отправился в коридор и принялся одеваться. Наташа выбежала следом:

– Не смей уходить! Ты пожалеешь!

Волосы ее распушились, губы дрожали, одной рукой она оперлась о стену, словно вот-вот упадет.

– Тебе совершенно точно нужно идти в театральный. У тебя потрясающие способности. И я правда полюбил твою роль, в которой ты веселая, бесхитростная, излучающая добро девчонка, готовая в любой момент прийти на помощь. Мое сердце останется с ней, а с тобой я больше не хочу иметь ничего общего.

Перед тем как я вышел за порог, Наташа упала на колени и разрыдалась. Но я чувствовал все что угодно, только не жалость к ней.