ОРИТ № 1

ОРИТ № 1

Вера посмотрела на часы. Илья провел тут чуть больше часа. Она не хотела сюда приходить, слишком больно, но, видимо, к ногам напрямую подключилось сердце, решившее, что ему виднее. Вдохнув поглубже, дернула ручку. Время от времени, как и сегодня, им с Женей случалось привозить сюда пациентов прямиком из приемника, так что местные медсестры их уже успели хорошо запомнить. Но раньше Вере не приходилось задерживаться здесь надолго. Да и действовала она на автомате, отключив мозг и сердце. В такие минуты ощущала себя бесчувственным роботом: закатила, переложила, укатила. Даже и не дышала толком, чтобы знакомые запахи лекарств не разбудили мирно спящие воспоминания, укутанные строчками из Шекспира и алгоритмами действий, как теплыми пуховыми одеялами. К тому же последнее время она приходила в ремку исключительно как частичка персонала. Сейчас же как посетитель (пусть и одетый в хирургичку и кроксы). Даже рыба, выброшенная на берег, чувствовала себя комфортнее, чем Вера в этом отделении. Может, и правильно, что родственников не особо-то и жалуют здесь? Нечего им наблюдать за этим тихим ужасом, прерываемым жалобным писком аппаратуры, стонами приходящих в сознание и хрипами тех, кто в него так никогда и не придет.

Вера стояла посреди длинного коридора без окон, по обе стороны от которого были двери в палаты, и не могла сдвинуться с места.

«Как в слепой кишке», – подумала она и сделала, забывшись, глубокий вдох.

Из конца апреля она перенеслась в начало декабря пятилетней давности.

Ей хотелось лично придушить медсестру, которая пустила эмоционально неустойчивого подростка в реанимацию, но она была безмерно благодарна той женщине за возможность увидеться с мамой в последний раз. Вера хотела бы запомнить ее счастливой и красивой, но образ поломанной женщины в трубках прочно засел в ее памяти.

В тот день, когда она стояла в отделении реанимации больницы своего родного города, все было точно так же. Те же запахи лекарств, те же звуки, та же гнетущая атмосфера. Палаты так же были заполнены наполовину. Но пустые места на соседних койках с лихвой компенсировались тем, кто лежал перед Верой. Самый дорогой и близкий человек и для Веры, и для ее отца. Мама, которая по злой иронии судьбы торопилась на работу в свою терапию, но доехала до больницы не на такси, а на реанимобиле, да и немного ошиблась этажом. Совсем немного не смогла дойти до четвертого, осталась на первом, откуда так и не вышла.

Снег только выпал, и еще не все водители успели перейти на зимнюю резину. Удивительно, как каждый год водители их маленького города умудрялись напрочь забывать о существовании зимы. Последствия такой забывчивости могли вылиться в обычные пробки, а могли и в трагедии. В этот раз не повезло семье Полынных. Таксиста занесло на льду. Он не успел сбавить скорость, голая резина утратила сцепление с дорогой, и легковушка влетела под грузовик, не успевший затормозить. О снегопадах синоптики предупреждали заранее, но разве кто им верит? По городу прошла череда аварий. И каждую из них можно было бы предотвратить, если бы автолюбители хоть раз прислушались к прогнозу погоды и решили поменять резину на пару недель пораньше. Таксист, который вез маму Веры, скончался на месте. Пожалуй, это была слишком суровая расплата за его глупую ошибку. Но смог ли бы он жить с мыслью, что из-за его безответственности погибла невинная женщина?

В сознание она так и не пришла. Когда Вера с папой была в реанимации, врачи ждали чуда, на которое имели полное право, но его так и не произошло. Через час после того, как они вернулись домой, Вера узнала, что, предположительно, у мамы оторвался достаточно крупный тромб и отлетел в легкие. Возможно, это медсестры не захотели возиться с компрессионным бельем и просто кое-как наложили повязки для предотвращения тромбозов. А может реаниматологи не успели вовремя подоспеть. Но все началось со внезапно выпавшего снега. Но внезапно ли? С тех пор Вера ненавидела три вещи: снег, зиму и безответственных водителей. И как же ей было больно оттого, что Илья, к которому она сейчас пришла, относился к последним! Но она все же решила дать ему шанс.

Именно в тот день она решила уйти после девятого класса и поступить в медицинский колледж, чтобы стать медсестрой, как мама, хотя сама грезила театром и сценой если не с пеленок, то с детского сада, где на утренниках ей всегда давали роли, в которых было больше всего текста, обычно в стихах, зная, что у маленькой Вероники точно не будет проблем с таким объемом слов. К тому же она как раз успевала поменять выбранные предметы ОГЭ. На смену любимой литературе, к которой усиленно готовилась с лета, и ненавистной истории, к которой не готовилась совсем, наивно рассчитывая на удачу, пришли химия с биологией, к которым не испытывала ничего, ею двигало лишь желание быть как мама.

Но о сцене она так и не забыла. В школе с учительницей литературы они ставили на выпускной «Евгения Онегина». Никто не был удивлен, когда роль Татьяны отдали Веронике, а Евгения – ее молодому человеку, который расстался с ней сразу, как только понял, что она не шутит и действительно не собирается идти в десятый класс. Девушка из колледжа была ниже достоинства гимназиста из класса с физико-математическим уклоном. Актером он был отличным, по крайней мере до того дня весьма правдоподобно изображал поддержку и принятие выбора будущей специальности своей девушки. И почти смог убедить Веру, что не видит ничего странного в том, что она сократила свое имя до первых четырех букв в память о маме.

Она хотела бы осуждать, презирать и ненавидеть своего бывшего за такое лицемерие, но не могла. Вера сама ежедневно играла кого-то до тех пор, пока не забывала, кто она и что ей пришлось пережить. В театральной студии она была Джульеттой, на репетициях к выпускному – Татьяной, дома и для друзей – Верой, только на уроках у доски той, кем быть не хотела, – Вероникой Полынной, так что учебу она частенько прогуливала. Свою трагедию смогла превратить в силу. В скорби и горечи утраты нашла вдохновение и стимул превращаться в новых персонажей.

Убитый горем отец семейства видел на месте дочери свою Верочку. Вероника всегда была похожа на маму, у них были созвучные имена, а утрата лишь усугубила сходство и размыла грани между мечтами, в которых любимая смогла выжить, и реальностью. Он начал путать имена, а дочь даже и не пыталась его поправлять. День ото дня все различия наполовину сглаживались, наполовину забывались, и к концу колледжа Вера окончательно превратилась в копию мамы, с такой же внешностью, привычками и образованием. Только имя менять не стала, эта бумажная волокита в МФЦ и паспортном столе всегда пугала ее.

А потом в следственный отдел, где отец последние годы уже не просто работал, а жил, пришел новый следователь. К удивлению всего отдела, женщина. К удивлению отца Веры, человек, сумевший вытянуть его из омута трудоголизма и горечи утраты. Жестокая правда жизни заключалась в том, что она продолжается, несмотря ни на что. За каждым закатом последует рассвет, за каждой грозой – радуга. Даже если рядом не будет любимых и близких.

Убедившись, что ее отец снова в надежных руках (а что может быть надежнее рук следовательницы?), Вера собрала свои вещи и уехала в Москву за своей мечтой – поступить в театральный.

– Вероника, а ты чего тут одна? – выбила из воспоминаний Веру подошедшая медсестра.

– Свет… а можно я немного с Громовым посижу? – Она поняла, что вот-вот заплачет, посмотрела наверх и быстро заморгала.

– Иди уж, раз пришла, в какой палате он, помнишь? – Медсестра не стала задавать лишних вопросов. Просто так в их отделение не приходят даже медсестры.

– Да… спасибо… – Единственной целью Веры было не расплакаться в коридоре.

Она пододвинула стул к кровати и села. Уже можно было не сдерживаться и ронять слезы на больничный пододеяльник. Вера осторожно взяла Илью за руку и не заметила, как машинально положила пальцы на лучевую артерию, чтобы можно было сосчитать пульс. Она знала, что он жив, но ей нужно было ощущать эти слабые удары пульса под пальцами, чтобы окончательно убедиться в этом. Вера понимала, что Илья без сознания и даже не поймет, что она была рядом с ним и держала его за руку, но ничем не могла объяснить свой порыв быть рядом с человеком, от которого стоило бы держаться подальше.

Когда зажужжал телефон, Вера по-прежнему сидела рядом с Громовым и тихо вслух считала каждый удар его сердца, как будто именно этот маленький ритуал, а не лекарства и аппаратура поддерживали в Илье жизнь.

Нехотя Вера побрела по бесконечным и безлюдным коридорам больницы в единственное место, где жизнь кипела и ночью, – в свой уже такой родной приемник.

– Вероник, ты, конечно, прости, но лучше бы ты поспала. Это тебе не тренажер! Дай! – проходящая мимо Женя забрала шприц у напарницы и с первого раза попала в вену только что поступившей бабульки, чтобы забрать кровь на анализ.

– Прости…

– Ага, у девочки нашей прощения проси, не мне же ты всю руку истыкала.

– Девочки, все в порядке, веселая ночка выдалась? – подала голос бабулька.

– Не то слово… – Вера посмотрела на настенные часы, отсчитывая минуты до конца смены.