В точке накала все складывается. Цели, чувства, мотивация — во всем проступает ясность и находится общность. Этого достаточно, чтобы принять решение и начать действовать.

Покажу Филатовой, кто я есть. Покажу, что мужчина. Покажу, что Нечаев.

Целоваться она хотела? Обниматься?

Прижму сучку. Обуздаю. Заставлю считаться. Полностью под контроль возьму. Не вырвется.

Теперь это дело чести. Буду тем, кто подавит ее волю, заставит сойти с пьедестала своих чеканутых убеждений и нарушить все пафосные клятвы. Прилюдно, раз уж ей так нравится трясти личным.

Привожу себя в порядок, пялю чертов костюм… Спасибо маме, купила все, что нужно, и с размером не прогадала.

Никаких цветов, бля. Не дождется теперь. Никогда.

Есть другой подарок. Сгребаю с мятой постели и запускаю в карман.

Еще пара деталей, и покидаю комнату.

Сбегаю вниз.

— Я машину возьму, — сообщаю отцу, сидящему на диване в гостиной с планшетом и стаканом холодного чая. — Додж.

— Может, что-то посолиднее? Линкольн, к примеру, — предлагает, заостряя внимание на моей взбудораженной роже. — Ты же не один едешь.

Последнее — даже не риторика, намек на отчет. Пришла пора.

— Не один, — подтверждаю сухо. — С Эмилией.

— Я не спрашиваю, что происходит в твоей личной жизни. Не лезу. Думаю, ты сам должен понимать, что подобные метания обнуляют прежде всего тебя. Неважно все это выглядит. Паршиво, сын. Нечаевых за юбками, как за ветром, не таскает. Мы либо идем, либо стоим. Но не мечемся от одной к другой.

Мне стыдно. Сука, та-а-ак стыдно, что это чувство нагружает.

Хотел бы я соответствовать. Всю жизнь стараюсь. Но, базара ноль, пока не дотягиваю.

Сглатываю и так четко улавливаю звук этого действия, словно где-то там в пасти встроен микрофон.

— С Эмилией ничего нет, — проясняю сдержанно. — Дружба, не более. Просто отвезу ее на выпускной. Ранее обещал.

Лицо папы остается невозмутимым.