– Улет! – сообщает Куинн, рассматривая желтую вышивку.
– Завидуешь? – спрашиваю я.
– Размечтался, капитан!
Мичиганский университет почти сразу отклонил заявление Куинна. Он не особо расстроился. Куинн вообще никогда не расстраивается.
– Красный мне больше идет, – говорит он. – Да и девочки в Индиане будут погорячее. Ой, сорян, Мина!
Он откидывается на спинку сиденья и застегивает ремень безопасности.
– Да ладно, не надо изображать из себя рыцаря ради меня.
– Нет, что ты! Я настоящий рыцарь! До мозга костей. Я извинился, потому что ты тоже поступила в Мичиган – похоже, туда поступают лучшие девчонки.
Мина показывает мне язык. Не припомню, чтобы она хоть раз так делала раньше.
– Вообще-то Мина собирается в Йель, – говорю я.
– Я же сказала, – возражает она, – что буду учиться там, где захочу.
– Да, черт побери! Может, Мина хочет устроить бунт? – говорит Куинн. – Пошлет к чертям альма-матер и наконец заживет полной жизнью!
– Вот именно, – соглашается Мина. – Знаешь что, Куинн? За это ты можешь включить свою музыку.
– Мы должны слушать мою музыку, – ворчу я. – Это моя машина.
– Это машина твоей мамы.
Куинн врубает музло, и вместо того, чтобы отчитать его и приказать не кричать, Мина открывает окна сзади и подпевает:
– О, детка, у тебя есть все, что мне нужно, но ты говоришь, что он просто друг. – Она поворачивается ко мне, явно простив. – Но ты говоришь, что он просто друг[13].
За что она меня простила? Да плевать. Прохладный воздух наполнен чем-то необъяснимым, словно сейчас начало года, а не конец. Мина ведет машину, подняв одно колено, Куинн поет во всю глотку, раскинув руки в стороны и распластавшись на заднем сиденье, и воет, как волк на луну. Мимо проносятся уличные фонари, то освещая наш маленький мир, то снова оставляя нас в темноте, как в старом кино, как будто кто-то переключает затвор камеры, и два моих самых старых школьных друга едут со мной домой.