Теперь я даже не уверена, читает ли мама вообще. Она в конце концов сняла белую ночнушку с синими цветами, но к работе так и не вернулась. Как я поняла, в этом не было особой необходимости –  денег хватало после продажи папиной лечебницы. Не знаю, что мы будем делать, когда они закончатся. Мамины родители умерли еще до моего рождения, а семья папы не особо нас жалует. Возможно, мы напоминаем им о том, что его больше нет, –  и это довольно справедливо. И тем не менее я еще никогда не встречала людей, которые с большей страстью участвовали бы в жизни тех, кто им не нравится и кого они не одобряют, чем бабушка и дедушка. Они были в восторге от того, что я поступила в Йель, как и отец. Узнав об этом, они прислали очень красивый букет. Впервые после похорон я увидела на нашей кухне живые цветы. Но маме это не понравилось, и мы их выбросили.

Когда прошлым августом она спросила меня, собираюсь ли я подавать документы в Йель, я, удивив саму себя, ответила: «Да». Еще бы. Она была вместе со мной, на кухне, и в кои-то веки проявила участие. И за последние четыре года еще не было момента, когда бы мы оказались настолько близки к тому, чтобы произнести папино имя.

Мы решаем приготовить сэндвичи с горячим сыром, пока ждем маму Кэпа, потому что сэндвичи с горячим сыром –  это ответ Кэплана на любую ситуацию, хорошую или плохую. Закуской нам послужат макароны. Оливер слышит, как мы гремим на кухне.

– Бро! –  кричит он с верхнего пролета и несется вниз, перепрыгивая через две ступеньки, боком, чтобы видеть нас и кухню. Оливер всегда так спускается. Я помню его малышом, когда он, держась за эти же перила двумя ручками, делал маленькие шажки с одной ступеньки на другую. Сейчас ему четырнадцать.

– Ты козел! –  говорит он, обнимая Кэплана. –  Но ты козел, который может все что угодно.

– Не выражайся, Олли, –  делает замечание Куинн.

– Предпочитаю Оливер, я ведь теперь учусь в старшей школе.

Куинн и Кэплан начинают хохотать.

– Братан! –  возмущается Оливер, глядя на Кэплана.

– По-моему, Оливер больше тебе подходит, –  говорю я ему.

– Спасибо, Мина, –  отвечает, краснея, Оливер.

Он намного светлее брата, с кучей веснушек, бровей почти не видно, и поэтому, увидев его пунцовые щеки, Куинн и Кэплан начинают гоготать во весь голос. Оливер типа влюблен в меня еще с детства. Он шлепается на стул.

– Да ну вас! –  бормочет Оливер. –  И все же еще раз поздравляю тебя, козлина.

Я ставлю воду на плиту, парни вытаскивают хлеб и сыр.

– Все девятиклассники только и говорят о том, как вы с Холлис поругались во время ланча и ты довел ее до слез, –  говорит Оливер, а потом поворачивается ко мне: –  Они как дети малые.