Мэддок снова опускается на меня, и от прикосновения его горячей кожи к моей по моему телу пробегает дрожь. Он ухмыляется, его рука скользит вниз по моему бедру, перемещая меня так, как ему хочется.

И когда он трется об меня снова, я закрываю глаза и откидываюсь на подушку.

– Мэддок, – задыхаясь, произношу я, и он рычит в ответ, продолжая свои движения. Но вдруг этот мерзавец отодвигается.

Он ложится рядом со мной, и мои руки шлепаются на простыни.

Я поворачиваю голову, окидывая его сердитым взглядом, но Мэддок прикрывает лицо рукой.

– Ты сейчас серьезно? – недовольно спрашиваю я.

Он слегка приподнимает руку, чтобы взглянуть на меня, и опускает ее обратно.

Зарычав, я соскакиваю с кровати.

Достаю из ящика еще один косяк и падаю в кресло.

Зажигалка вспыхивает, и Мэддок поднимает голову.

– Мы же сказали, никаких наркотиков.

– Ну… – Я делаю затяжку и, повернувшись к нему, выдыхаю дым в его сторону, сверля его сердитым взглядом. – Упс.

Мэддок садится на край кровати, и я усмехаюсь, когда он поправляет через джинсы свой стояк.

Несколько минут мы сидим в тишине. Я смотрю в окно, а потом, поникнув, опускаю голову на спинку кресла.

– Рэйвен. – В прошлый раз в его команде слышалась забота. Но сейчас это похоже на твердый приказ.

Да и к черту все!

Я выдыхаю дым и наблюдаю, как он поднимается надо мной и выплывает в окно.

– Как так получается, что моей хреновой матери, которая ненавидела меня всю мою жизнь, удается держать меня при себе в течение семнадцати лет, а Кэптен, который больше всего на свете хочет любить своего ребенка, каждый день обнимать ее и показывать, как много она для него значит, не может забрать ее даже на ночь? Как такое может быть? Как такое вообще допустимо?