– Я сомневалась.

– Нет. – Он подкрадывается ближе, качая головой. – Все это – все наши сраные секреты, наше сраное прошлое, наши проблемы – было у тебя в руках, и ты ничего не говорила.

Спорить нет смысла, это правда. Я должна была отдать им эту папку, как только выкрала ее. И вот теперь пожалуйста.

– Ты не стала шантажировать нас. Не стала ничего предавать огласке. – Грудь Мэддока почти касается моей. Он поднимает мою голову костяшками своих пальцев. – Ты хранила все в тайне. Зачем?

– Потому что, кроме вас, это никого не касается. – Я поднимаю на него глаза, и он закусывает губу. – Это ваши жизни.

Мэддок склоняет голову набок, его большой палец скользит по моей нижней губе.

– Почему ты всегда так стремишься защитить нас? – спрашивает он так тихо, что мне едва удается разобрать слова.

Я прерывисто вздыхаю и слегка качаю головой, а потом шепчу в ответ:

– Не знаю.

Его рука падает вдоль туловища, и Мэддок отступает от меня.

– Я тебе верю.

Сказав это, он уходит к своим братьям.

А я продолжаю стоять на месте, задаваясь вопросом, какого черта я вообще тут делаю.

Потом иду в свою комнату.

Взяв покрывало с кровати, я достаю из ящика заначку и опускаюсь в кресло перед окном и распахиваю его настежь.

Засунув косяк в рот, поджигаю его и медленно раскуриваю, покручивая в пальцах.

Потом я бегу к двери и щелкаю выключателем – лунного света мне достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно. Я снова плюхаюсь в кресло и затягиваюсь, подставив лицо свежему декабрьскому воздуху.

Я уже наполовину скурила косяк, когда дверь в мою комнату распахивается и входит Ройс.

– Тебе же говорили, никаких наркотиков в доме.