Он подходит, его глаза полны стольких вещей, ни одну из которых не нужно произносить, по крайней мере пока.
Мэддок заглядывает мне через плечо.
– Ты помог Кэптену слить информацию Донли о том, что в него стреляли. Это привело к созыву собрания, и в итоге все мы стоим здесь.
– Это было самое меньшее, что я мог сделать, – отвечает Коллинз.
– Ты не должен был ничего делать. Тот Грейвен, которым я тебя знал, не подумал бы о том, чтобы помогать нам.
Я ухмыляюсь, уткнувшись Мэддоку в грудь. Это самые близкие к благодарности слова, которые он когда-либо мог бы сказать Коллинзу.
– Как бы то ни было, я сожалею обо всем дерьме, которое я натворил. Я ухожу, и ты больше никогда не услышишь обо мне.
Мышцы Мэддока на мгновение напрягаются, а затем он говорит:
– Это ни хрена не стоит, но знание того, что ты будешь далеко от нее, будет меня радовать.
Коллинз смеется, и я смотрю на Мэддока прямо в тот момент, когда его глаза опускаются на меня.
Не говоря больше ни слова, Мэддок ведет меня вверх по небольшому холму к домику.
Его руки обнимают меня, и он утыкается головой мне в шею, вдыхая меня, его глубокий выдох – самое успокаивающее, что я когда-либо чувствовала.
Скрип старого деревянного крыльца заставляет его медленно отстраниться и развернуться, чтобы встать у меня за спиной, его руки все еще обнимают меня, ладони прижаты к моему животу.
Кэп, Ройс и Виктория выходят из хижины, в то время как Мак, Хлоя и Бас поднимаются оттуда, где они только что поставили несколько стульев для нашего завтрашнего костра – сегодня вечером мы недоступны ни для кого.
– Ты стрессанула, – поддразнивает Виктория.
– Отвали. – Я тихонько толкаю ее, не позволяя своей улыбке вырваться наружу. – Но на самом деле ведь нормальные люди не прыгают со скал ежедневно?
Все смеются.
– Это называется нервы, Рэйвен, – говорит Хлоя. – И