Опускаюсь на холодную траву и смотрю на небо. Темнота проколота звездами. Из всех известных мне ноктюрнианских созвездий реальны только Большая и Малая Медведицы. Да, и, разумеется, Большой Пес, самая яркая звезда в котором – Сириус, собачья звезда, провозвестник собачьих дней лета. Это так часто упоминается в сериале «Собачьи дни», что стало самой популярной шуткой, связанной с названием шоу. Но сейчас Сириуса на небе нет.
Четырехлетняя Элиза сильно разочаровалась бы во мне.
Четырехлетняя Элиза разочаровалась бы во мне по самым разным причинам. Из-за того, что я прячусь, что большую часть учебы в старших классах ела свои ланчи в одиночестве, из-за того, что позволила себе докатиться до такого состояния. Четырехлетняя Элиза по крайней мере
Но мне уже не четыре. Я не могу снова стать ей. Я не могу быть четырехлетней, не могу быть ЛедиСозвездием, не могу даже быть девушкой Уоллиса. В данный момент я могу быть Элизой Мерк, просто человеком.
Цепляюсь пальцами за траву. Над моей головой мечется летучая мышь, то закрывая от меня звезды, то снова делая их видимыми.
Здесь умер отец Уоллиса. Это место кажется слишком спокойным, чтобы машина полетела вниз по склону холма навстречу фатальной катастрофе. Могу поспорить, что Уэллхаусский поворот был ясен и безмятежен, когда это произошло. Уэллхаусский поворот не убивает людей; плохая погода, неверные решения и несчастные случаи – вот причины смертей. Уэллхаусский поворот никак не заявляет о том, что люди то и дело умирают здесь, не афиширует себя – это делает «Уэстклиффская звезда». Потому что Уэллхаусский поворот, эта маленькая прогалина, – не что иное, как сама природа, а природа безучастна к нам. Природе все равно, бросаем ли мы ей вызов, ломая при этом себе кости. Ей все равно, даже если нам так плохо, что мы готовы зарыться в землю и никогда не выбираться на свет божий.
Природе все равно, кто я такая, что в Интернете, что нет, и она не станет возражать, если я здесь немного полежу.
Глава 36
Глава 36
В среду, через две недели после несчастного случая в столовой, я валяюсь на полу в моей комнате, смотрю в потолок и позволяю мокрым волосам промочить ковер, и тут раздается звонок в дверь.
Слышу, как папа идет по коридору. Тихий скрип открывающейся двери. Папин приглушенный голос, говорящий «привет», а потом что-то еще, что я не могу разобрать.
Затем шаги по лестнице. Папины. У меня екает сердце. Почему он поднимается наверх? Я сейчас здесь одна.
Стук в дверь.
– Эггз? Уоллис пришел.
Уоллис пришел.
– Я не хочу с ним разговаривать, – отвечаю я быстро и твердо. В голове у меня никаких сомнений. Я не могу разговаривать с Уоллисом. Не могу видеть его.
– Ты уверена? – Отец по-прежнему не открывает дверь.
– Да.
– Ну тогда ладно. – Он спускается вниз и идет к входной двери. Его приглушенный голос произносит что-то с большим сожалением. Ответа я не слышу, но если Уоллис и отвечает, то наверняка очень тихо.
Дверь закрывается.
Пробираюсь к окну. Оно выходит на переднюю лужайку и на подъездную дорожку, где припарковался Уоллис.
Тот тяжело идет по дорожке от дома. Сверху он представляется копной темных волос и майкой команды «Кольтс». Прижимаю лоб к стеклу. Как он может не чувствовать меня здесь? Как он может не чувствовать, что я ужасно хочу, чтобы он не ненавидел меня? Почему не понимает, как мне жаль, что все получилось так паршиво? Мне все равно, если я никогда больше не увижу «Море чудовищ», но не все равно, увижу ли Уоллиса. Мне это далеко не безразлично.
Он вертит в руках ключи. Затем останавливается, будто вспомнил что-то. Доходит до конца подъездной дорожки и оборачивается на дом.
Он обнаруживает нужное окно сразу же. Я отпадаю от стекла, у меня перехватывает дыхание. Конечно же, он знал, что я здесь – должен был знать. Он начинает ходить туда-сюда. Каждый раз, когда он подходит к дому, то смотрит на мое окно. Один раз туда-обратно, два раза, три.
Он накручивает сам себя.
Накручивает себя? Для чего ему это нужно? Он собирается штурмовать входную дверь?
Наконец он останавливается и лезет в карман за телефоном. Что-то печатает. Снова смотрит на мое окно.
Хватаю со стола телефон, уже давно покрывшийся пылью. Когда я включаю его, появляются сообщение за сообщением, но послание Уоллиса на самом верху.
Не дожидаясь моего ответа, он опять начинает печатать.
И опять:
Желудок сжимается. Он хочет войти, чтобы накричать на меня. Сказать, как сильно я неправа. Как ужасно я с ним обошлась. И может, тогда я закричу в ответ, что все понимаю, что чувствую это всем своим существом, будто кто-то накачал меня чувством вины.
Сажусь и стараюсь собраться. Руки обхватили колени, лоб прижат к ним. Затем заставляю себя подняться, выхожу из комнаты и иду по лестнице, делая один скованный шаг за другим. Распахиваю входную дверь и взлетаю наверх в свою комнату – оставив дверь открытой – и сворачиваюсь на постели, так что спина оказывается в углу, а в руках у меня, словно щит, зажата подушка.
Передняя дверь с щелчком закрывается. Роняю подушку. Швыряю ее через комнату.
Тяжелые ноги поднимаются по ступенькам. Встаю спиной к окну, закрываю глаза и прижимаю телефон к груди – и стою так до тех пор, пока не чувствую на себе его взгляд. Поднимаю глаза и вижу его в обрамлении дверного проема.
Он зол. Он так зол. Никогда прежде я не видела у него такого лица, даже когда он сердился на Тима, говорившего, что он не должен писать, раз это не принесет ему хороших денег. Это больше чем злость, а злость, и обида, и смятение, сплавленные воедино.
– Как ты могла… – Его челюсти сжимаются. Он смотрит на потолок. – Как ты могла
Слез так много, что я ничего сквозь них не вижу. Уоллис делает шаг в комнату. Тыкаю в клавиши большими пальцами, но не могу заставить телефон работать. Сильно соплю носом. Икаю. Икаю сквозь всхлипывания.
Сжимаю телефон в одной руке, а на другую наматываю край рубашки, чтобы не закрыть ею лицо. Я не могу спрятаться от него, не сейчас. Нет таких слов, чтобы он понял, как мне жаль, и оттого я плачу еще сильнее.
Моя кровать трещит под его телом. Смотрю на него и вижу, что он сидит на ней, поставив локти на колени, обхватив голову руками. Раз он не смотрит на меня, я могу снова взяться за телефон.
Опускаю телефон и объясняю:
– А потом увидела, как много значит для тебя «Море чудовищ», и уже не могла сказать.
Мы молча сидим несколько долгих минут, пока он не говорит спокойно:
– Я думал, что вроде как все дело в этом. Надеялся.
Поднимаю голову.
– Я думал,
Он запускает руки в волосы, и они встают торчком.
– Не понимаю. Как ты можешь быть ей? Как я этого не распознал?
Он замолкает, словно ждет от меня ответа, но я не знаю ответа на его вопрос и потому тоже молчу.
Он снова поднимает глаза. Его взгляд скользит по моему столу, компьютеру, графическому планшету, которого он здесь прежде не видел. Затем по голым стенам.
– Что случилось с твоей комнатой? – спрашивает он.
– Я больше не могла смотреть на нее, – отвечаю я.
Он хмурится.
– А что в школе?
Я объясняю. Не знаю, понимает ли он меня, но слушает внимательно.
– Я не хочу возвращаться, – говорю я. – Я знаю: это случится снова. Даже когда я одна, я не чувствую себя в одиночестве, потому что те, кто в Интернете, наблюдают за мной. А в школе гораздо хуже, ведь я могу
– Они не ненавидят тебя, – заверяет он. – Многие из них на самом деле твои фанаты. А другие считают, что это прикольно, что ты своего рода знаменитость.