Мужчина кладет трубку и снова смотрит на нас в зеркало. На его лице выражение спокойной уверенности человека, который привык решать проблемы.
— Ваш Олешка совершит небольшую экскурсию по служебным помещениям, а потом мы его заберем. Мой друг работает там. Не переживайте.
Не могу вымолвить ни слова. От неожиданности и этой невероятной доброты незнакомца. В горле встает ком.
— Спасибо… — наконец выдавливаю я.
— Не за что, — пожимает плечами и снова трогается. — У меня внучка такого же возраста. Я понимаю.
Стеша перестает плакать. Она смотрит на водителя, как на волшебника.
Мы едем дальше. За окном мелькают мокрые улицы, и понемногу в сердце, сжатом обидой, начинает теплиться что-то похожее на надежду. Не на чудо. А просто на то, что в мире еще есть люди, которые могут остановиться и помочь.
А через двадцать минут, у выхода для персонала, суровый мужчина в форме действительно протягивает через приоткрытое окно слегка помятого, но целого Олешку. Стеша прижимает его к себе так сильно, будто он вернулся из кругосветного путешествия.
Таксист Вахтанг только кивает, когда я пытаюсь сунуть ему в руки дополнительные деньги.
— Счастливого Нового года, — говорит просто. — И хорошего снега вам там, наверху.
Мы выгружаемся у отеля. Я смотрю вслед удаляющимся огонькам его машины, держа за руку дочь, которая наконец улыбается, крепко обняв оленя.
— Спасибо, — шепчу про себя. Незнакомцу. И этому новому, непредсказуемому дню.
Отель «Горная Корона» встречает нас ослепительным светом, теплом и праздничным гулом. Высокий атриум весь сияет золотыми и белыми огнями, в центре огромная ель, украшенная тысячами шаров и мерцающих гирлянд. Повсюду детский смех, голоса, звук катящихся чемоданных колес. Пахнет хвоей, сладостями и дорогим парфюмом.
Регистрируюсь. Стеша стоит рядом, прижимая к груди спасенного Олешку, и молча, большими глазами, наблюдает за этим ярким миром. И вдруг я ловлю ее взгляд. Она смотрит не на елку, не на аниматора в костюме Снегурочки. Она смотрит в сторону большого дивана у камина.
Там семья. Мальчик и девочка, лет пяти-шести, как Стеша, в одинаковых вязаных свитерах с оленями. Они спорят, тыча пальцами в планшет.
Их отец, высокий мужчина в дорогом, но каком-то очень уютном свитере, наклоняется к ним, что-то объясняет, и его лицо озаряется спокойной, снисходительной улыбкой. Мать поправляет девочке косичку. Идиллия. Картинка из рекламы «идеального семейного Нового года».
И я вижу, как в глазах моей дочери появляется тихая, неподдельная грусть. Не зависть даже. А какое-то глубокое понимание того, чего у нее нет.
Стеша просто смотрит на этого отца, который легко подхватывает дочку на руки, чтобы она лучше рассмотрела гирлянды наверху. У моей девочки никогда не было этого. Ни укачиваний на сильных руках, ни бросания вверх к потолку со смехом, ни этого особенного, только папиного, чувства защищенности.
Да, мой папа заботился о нас, но он дедушка. А девочке не хватает отца.
Я виновата перед ней? Своим решением, обидой и гордостью лишила ее этого. Даже Гриша… он никогда не смотрел на нее так, с такой естественной, отеческой нежностью.
Отворачиваюсь, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и делаю шаг к лифту.
— Стеша, пошли, милая, найдем наш номер…
И в этот момент, сквозь общий гул, как раскат грома в ясный день, звуит голос. Мужской, низкий, с той самой, неповторимой бархатной хрипотцой, которую невозможно спутать ни с чем.
Голос, который я слышала тысячи раз в своих снах и кошмарах. Он звучит резко, почти сердито, где-то сбоку, у стойки администратора:
— ОЛЕГ! Немедленно иди ко мне!
Время останавливается. Звон в ушах заглушает все остальные звуки. Кровь стынет, а потом приливает к лицу жаркой волной.
Я знаю этот голос. Я узнала бы его из миллиона…
Глава 3
Глава 3
— Боже, я окончательно спятила, — думаю, прижимая пальцы к вискам. Сердце все еще бешено колотится. — Уже голоса слышу.
Я стою и таращусь на толпу у стойки, выискивая в ней хоть что-то знакомое. Но вижу только суетливых незнакомцев: папу с двойняшками, молодую парочку в одинаковых свитерах, пожилую женщину с собачкой в сумке. Никакого Игоря. Конечно! Совпадение, нервный срыв, фантазия. Надо взять себя в руки.
— Мам, ты кого ищешь? Там кто-то есть? — Стеша тянет меня за подол пальто, ее голос возвращает меня в реальность.
— Никого, солнышко, просто показалось, — говорю, натягивая улыбку. — Голоса иногда путаются в таком шуме. Всё в порядке. Поехали наверх, нас ждет сюрприз.
Лифт плавно поднимается на самый верхний этаж. Когда я открываю ключом-картой дверь в номер 701, и свет автоматически заливает пространство, мы с дочкой замираем от восторга.
Стеша выскальзывает у меня из-под руки и издает тихий восхищенный вздох.
— Боженька… мама, мы здесь будем жить?! Правда-правда?!
Наш люкс — это целая вселенная. Мы стоим в просторной гостиной с высокими потолками и панорамным окном во всю стену, за которым, словно на гигантском экране, темнеют величественные силуэты гор, усыпанные сверкающими огоньками трасс.
Прямо сейчас в небе над ними загорается первая вечерняя звезда. В центре комнаты огромный диван-трансформер, покрытый мягкими пледами, а напротив — камин (электрический, но как убедительно потрескивают «поленья»!). У стены стол с приветственной корзиной: фрукты, шоколад, игрушечный медвежонок в шапочке с помпоном.
— Это наша гостиная, — объявляю, проводя экскурсию. — А вот здесь, смотри, волшебная лестница!
Винтовая лесенка из темного дерева ведет на второй уровень: в открытую спальную галерею, где стоит шикарная кровать под балдахином из светлого тюля.
— Там будет твоя крепость, — шепчу Стеше на ушко.
— А внизу твоя! — она бежит исследовать дальше.
За скрытой дверью-купе оказывается ванная комната размером с нашу старую кухню. Здесь и джакузи на двоих, и отдельная душевая кабина с тропическим душем, и две раковины. На полочках куча маленьких флакончиков с гелями, шампунями и бомбочками для ванны.
— Мы будем как русалки! — заключает Стеша, осторожно трогая пузырящуюся розовую бомбу.
Но ее внимание приковано к окну. Она прижимается лбом к холодному стеклу.
— Мама… Смотри. Там же целая гора снега. Настоящая. Можно пойти?! Прямо сейчас, пока не стемнело совсем?! Пожалуйста!
Переодевание напоминает цирковое представление. Я пытаюсь застегнуть на Стеше термобелье и теплый комбинезон, а она, стоя на одной ноге, декламирует стихотворение про снежинку и кружится, пытаясь поймать невидимые снежинки.
В итоге комбинезон оказывается застегнут криво, наизнанку торчит ярлык, одна нога уже заправлена в сапог, а вторая все еще болтается в носке. Я сама, пытаясь побыстрее, надеваю свитер задом наперед, и мы еще пять минут давимся смехом, разглядывая в зеркале мою перевернутую оленью аппликацию на спине.
В результате выходим, похожие на двух неуклюжих, но очень счастливых пингвинов.
Вечерняя поляна у отеля, подсвеченная фонарями — это чистый восторг. Воздух колкий, морозный, пахнет хвоей и детством. Снег хрустит под ногами. Мы бегаем, играем в догонялки, оставляя следы-лабиринты, и падаем в пушистый снег, взметая искрящиеся облака. Щеки горят, дыхание сбивается от смеха.
— Давай слепим семью! — предлагает Стеша.
Мы лепим трех снеговиков. Сначала маленького «снеговичонка». Это легко и весело. Потом «маму». Я стараюсь придать ей изящные формы, вставляю веточки-реснички. А потом беремся за «папу». Катаем большой тяжелый ком. Стеша помогает изо всех сил, кряхтя и упираясь.
— Осторожно, доченька, сейчас он у нас убежит! — шучу я.
Когда снежный папа стоит рядом с мамой и малышом, Стеша вдруг замолкает. Она смотрит на нашу ледяную семью, а потом так тихо, что я едва слышу, говорит:
— А я могу у боженьки попросить папу? Чтобы он был с нами. Живой, настоящий. Тогда бы маме не пришлось так грустить и работать все время. А я бы всем в садике рассказывала, какой у меня папа самый сильный. Что он может носить меня на плечах до самого неба. И что он меня никогда не бросит…
У меня перехватывает дыхание. Словно ее тихие слова слепили снежок и запустили мне прямо в сердце. Опускаюсь перед малышкой на колени, не в силах сдержать слез, которые тут же замерзают на ресницах.
— Милая моя… — только и могу прошептать, прижимая Стешу к себе. Она обнимает меня, и мы сидим так, две одинокие девочки в огромном сверкающем мире.
В этот момент, когда я почти поверила, что могу быть счастлива в этой маленькой снежной скорлупе, в нашу идиллию с глухим болезненным шлепком врезается крепко слепленный, совсем не детский снежок.
Он прилетает Стеше прямо по руке, которой она обнимала меня. От неожиданности и боли дочка не падает, а резко вскрикивает и садится в снег, хватаясь за кисть.
Сначала я не понимаю. Потом вижу ее испуганное, сморщившееся от боли лицо, и во мне вспыхивает безумная животная ярость.
— Эй! Вы что, с ума сошли?! — громыхаю. Вскакиваю, заслоняя собой дочку. — Тут ребенок! Глаза откройте!
Из-за сугроба, как чертенок из табакерки, появляется мальчик лет шести-семи в ярко-красной, как сигнальный флажок, куртке. Лицо разгоряченное, озорное, но в огромных глазах проявляется испуг.
— Ой! Извините, пожалуйста! Я не хотел! Я целился в тот фонарь! — он тычет пальцем куда-то в сторону.